Экипаж
Шрифт:
В квартиру они вошли, продолжая прерванный в машине диалог. О чем? Да какая разница! Главное, что они понимали друг друга, им было интересно вместе!
Они прошли на кухню и, не сговариваясь, занялись приготовлением завтрака.
Ирина проснулась в спальне от громких голосов. Заспанная, она вышла на кухню и увидела мужа и сына, хлопочущих возле стола. Лица их были такими счастливыми, что она сначала подумала, будто видит сон. И только потом, вглядевшись, разглядела ссадины на руке мужа, забинтованную руку…
– А что так рано? Что-то случилось? – всполошилась она. – А который час? Леня, что у тебя с
– Да все нормально, – ответил Валера. – Да, пап?
– Все хорошо, – подтвердил Леонид Саввич.
Ирина настороженно следила за ними – сын и отец впервые сели за стол спокойно, вместе. Один включил чайник, другой достал хлеб, сыр, сделал бутерброды. Слаженно, как один человек, они нарезали, наложили еду друг другу, налили чай, поставили кружку перед Ириной – прямо гармония и тотальное взаимопонимание. Ирина глядела на это, раскрыв рот, и как будто боялась потревожить. В их семье, в их отношениях появилось что-то новое, невиданное доселе, и перемена эта явно была к лучшему. Ирина села третьей за стол и улыбнулась.
А Алексей с Сашей подъехали к ее дому. Гущин вышел из-за руля, Александра подошла к водительской двери.
– Ну что, вечером? Часов в восемь? – спросила она.
– Пассажир будет ждать у подъезда, – ответил Алексей, улыбнувшись.
Александра посмотрела ему в глаза. В них не было и тени минувшей обиды. Все, что произошло между ними всего несколько дней назад – ссора, непонимание, разрыв, – казалось далеким, глупым и не имеющим никакого значения. Ночь в Канвуу полосой пролегла, разделяя их жизнь на «до» и «после», и «после» было настолько глубже и серьезней, что «до» уже и не вспоминалось.
Саша улыбнулась в ответ и поцеловала Алексея, поправила складку на костюме – по-хозяйски, как законному супругу. И хотя ни слова еще не было сказано между ними о том, какими станут их отношения, оба понимали – грядут перемены. Глобальные.
Александра помахала ему рукой и скрылась за дверью подъезда. И только тут Алексей понял, что ему-то некуда идти. Он стоял на улице под проливным дождем и думал. Дом отца он покинул – он перестал быть его окончательно. Дом Саши еще не успел стать его. Получалось, он бомж. Но разве ночь в Канвуу не прочертила полосу и в его отношениях с отцом? Разве их диалог сквозь сотни километров был только для того, чтобы выбраться с проклятого острова?
Алексей постоял, подумал, затем повернулся и пошел к дороге…
Когда старый авиаконструктор на пенсии Гущин поднимался по лестнице к дверям своей квартиры, он увидел на ступеньке чью-то сидящую с опущенными плечами фигуру. Это был его сын. Он спал. Спал, обессилевший после неимоверных испытаний, выпавших в одну ночь на его голову.
Отец сел рядом и обнял Алексея. Тот, не проснувшись, положил ему голову на плечо, как мальчишка. И нежность, невероятная нежность и любовь к сыну окатили его от седой лысеющей макушки до кончиков пальцев на ногах. Он погладил Алешку по голове. Тот не проснулся, лишь плотнее прижался к нему. Отец не стал будить сына и остался сидеть рядом, боясь пошевелиться и потревожить его сон.
Спустя три дня герои Гущин и Зинченко стояли в кабинете Шестакова. В обычной гражданской одежде, без всяких парадных форм и знаков отличия. Шестаков тоже стоял, смотрел на них и чеканил:
– Беспримерное
Он выдержал паузу, поднял глаза, посмотрел в мужественные лица и продолжил:
– …не являются достаточными причинами для того, чтобы пилот Леонид Зинченко и пилот-стажер Алексей Гущин продолжали работу в нашей компании…
Он потряс перед собой двумя личными делами – Зинченко и Гущина. Те отлично понимали, что происходит – в кабинете Шестакова сидел Петрицкий с помощником и еще парой людей в костюмах. И Шестаков сейчас играл для них. Это был ими организованный спектакль, и Шестаков не мог устанавливать свои правила. Мысленно вздохнув, он закончил фразу:
– Ввиду грубейшего нарушения инструкций и вопиющего отношения к отдельным… гражданам. От лица компании я приношу извинения.
Чиновник и его сопровождавшие встали, и Петрицкий одобрительно сказал:
– Ну, все правильно.
Шестаков молчал. И хотя получил одобрение от столь высокопоставленного человека, угодил ему, услужил, чем в дальнейшем можно было воспользоваться, никакой радости он не чувствовал. Какая, к черту, радость, если он терял двух лучших летчиков компании? Не просто лучших – асов, переплюнувших западных профессионалов.
Эта история послужила примером и самому Шестакову. Он вспомнил, что тоже летчик, а не просто директор-теоретик. Поступок своих пилотов сам Шестаков считал сопоставимым с подвигами лучших героев-летчиков страны – Чкалова, Кожедуба, Покрышкина… Тех, кто не просто мастерски управлялся с крылатой машиной – этому при желании и научиться можно, – а тех, кто готов в роковую минуту не колеблясь рискнуть своей жизнью ради спасения других. Шестаков не кривя душой перед самим собой подумал, что не уверен, способен бы оказался сам поступить так же. Они – смогли.
Таких единицы, таких надо беречь. Но Петрицкий так не считал. Он и имен-то национальных героев наверняка не знал, для него они, наверное, тоже были никто. И он искренне полагал, что великие люди – это вот такие, как он. Остальные – мусор.
Однако чиновник вдруг остановился перед Зинченко, глядя на него оценивающе.
– Говорите, этот – летчик хороший?.. – спросил он у Шестакова. – Может, в порядке исключения – строгий выговор и оставить пока?..
Шестаков промолчал. Что он мог сказать? Они оба были хорошими. И этого слова было недостаточно. И по справедливости оставлять нужно было обоих. Любая авиакомпания была бы счастлива иметь таких сотрудников. Но Шестаков молчал. Он знал, что ни Зинченко, ни Гущин не останутся. Он уже это знал…
– Короче. Желаю дальнейшего процветания на благо России, – заключил чиновник и двинулся на выход.
Гущин и Зинченко молча вышли из аэропорта. Ко входу подъехал кортеж с мигалками. Двери распахнулись, и к машинам направился Петрицкий со своей камарильей.
– Подожди-ка, – бросил Зинченко Гущину.
– Леонид Саввич! Да не надо у него ничего просить, не унижайтесь! – попытался удержать Зинченко Алексей, думая, что тот собирается договориться с Петрицким миром.
Но Леонид Саввич не остановился. Он быстрым шагом подошел к Петрицкому, когда тот уже собрался садиться в лимузин.