Экипаж
Шрифт:
«Странно, почему до сих пор никто ее не заткнул?» – подумала Аля и взяла листок.
Пассажир с видеокамерой открыл свой чемодан и начал раздавать из него одежду всем нуждающимся. Впервые за все время он отложил камеру в сторону.
– Леонид Саввич, двигайтесь теперь по прямой. Остальное мы сами, – сказал Гущин.
Пассажирский самолет, слепя прожекторами, летел в ночном небе. Впереди показался силуэт грузового.
Валера подскочил на сиденье, заметив его:
– Вот
– Спокойно, вижу! – отозвался Гущин. – Леонид Саввич, захожу в хвост, – сказал он в микрофон.
Гущин обернулся к Валере и Андрею.
– Ну что, вяжите страховку из ремней. Открывайте дверь. И осторожнее там… Чкалов, тебя особо касается! Пошел!
– Леш, ты меня видишь, я тебя – нет, – сказал Зинченко. – Поэтому командуй.
– Просто продолжайте снижение. Вы все правильно делаете.
Женщина-юрист вышла из туалета и присела рядом с Натальей.
– Аж живот скрутило. Страшно? – с пониманием спросила она.
Наталья кивнула.
– А чего одна, с детьми?
– Меня муж бросил, – пояснила та. – Когда сын заболел. Поехала к сестре, она на горнорудном инженером работает. Работала…
– А что с ним? – с сочувствием спросила юрист.
– Саркома, – просто ответила та.
– И что? – нахмурилась собеседница, уже проклиная себя за любопытство.
– Выздоровел. Чудом, – сказала Наталья и улыбнулась.
– А я сама мужа бросила, – призналась юристка. – Вообще-то я в агентстве по авторским правам работала. Куда ехать? Поехала на завод. Юрист на заводе – очень ответственно.
Этот спонтанный диалог сблизил обеих женщин. В нем было все из той, прежней жизни, протекавшей до этой чудовищной катастрофы, в которой даже неприятные события казались сейчас милыми пустяками. Это было похоже на то, как люди, переживающие войну, с теплотой вспоминают любые события мирного времени…
Тем временем Андрей и Валера при помощи других пассажиров вязали ремни, накручивали страховочные петли, набрасывали их на себя.
– Пойду помогу дяде бортпроводнику, – сказал рабочий Вове.
– Я тоже! – вызвался Вова.
– Ты здесь остаешься! – строго сказал рабочий и добавил: – За старшего.
Все налегли на дверь, пытаясь ее открыть. Но ничего не получалось – ее словно заклинило. Несколько человек бились с ней понапрасну – дверь казалась отлитой из чугуна.
Взмыленный Андрей ввалился в кабину.
– Не открывается!
Гущин покривил губами и проговорил в микрофон:
– Леонид Саввич, тут небольшая заминка… Перехожу на автопилот. Держите скорость. Как поняли?
После обмена репликами с Зинченко Алексей вышел из кабины. Идущий следом за ним Андрей с ужасом наблюдал за грузовым самолетом, нависшим впереди на критическом расстоянии.
Впереди стояла кучка измочаленных, выдохшихся людей. Взмокший Валера изо всех сил
Алексей выпрямился. Все было впустую. Вместе с Валерой они возвратились в кабину. Гущин был мрачнее тучи.
– Леонид Саввич… – обратился он через микрофон к Зинченко, с трудом признавая свое бессилие перед какой-то чертовой железкой. – Взорвал бы ее к чертям, дверь эту… Не могу открыть. Простите.
Алексей сглотнул слюну. Ему нелегко дались эти слова.
Зинченко не проявил эмоций, хотя кому как не ему было не понимать, что это означает.
– Спокойно, Алексей, – прозвучал его невозмутимый голос. – На сегодня взрывов достаточно… Давай – расходимся. Валерку обними за меня.
Валерка, слышавший слова отца через наушники, задрал голову и уперся в лицо Гущину. Он смотрел на него как на маячок последней надежды. Но лицо Алексея было почти черным. Ему тоже предстояли прощальные слова с дорогим человеком…
– Леонид Саввич, дайте Александру, – попросил Алексей.
Валера снял наушники и, понимая, о чем будет предстоящий диалог, проявил деликатность – отошел к двери.
Александра сзади подошла к Зинченко. Леонид Саввич кивком показал ей на наушники, и та надела их.
– Саша… – тотчас услышала девушка голос Алексея, в один миг убедившись, что этот голос для нее самый родной во всем свете.
– Леша, все в порядке, – едва сдерживая слезы, ответила Саша.
– Прости меня. Я хочу сказать…
Александра прикусила губу, чтобы не расплакаться окончательно, чтобы выговорить единственно важные в эту минуту слова, которые ей, скорее всего, уже никогда, никогда не доведется произнести…
– Леша, послушай, я хочу, чтобы ты знал: я тоже тебя очень люблю. Очень.
Все хорошо. Все хорошо…
Она повторяла это, и ее голос постепенно стихал. Алексей слушал, и сердце его замирало. Как звучали бы эти слова там, дома, в мирной и привычной обстановке! Как звучали бы там – и как звучат здесь… Одни и те же слова, и смысл вроде бы один, и все же между ними – пропасть.
Гущин поглядел на огни грузового самолета и вслушался в доносящийся сквозь эфирные огни голос Александры. Он не отключал связь, так и стоял, упершись лбом в стекло, не в силах расстаться с голосом Саши. Как будто если бы сейчас снял наушники, потерял бы ее окончательно. А ее голос постепенно стихал, улетал, растворялся, оставаясь лишь в ушах Алексея.