Эхо в тумане
Шрифт:
Думая о доме и о том счастливом времени, когда Красная Армия погонит фашистов в темную, как пещера, Германию, Сатаров забывал о мучительной боли. Ему, как полагал политрук, было самому стыдно признаваться, что ранен не в руку и даже не в грудь… Сатаров с симпатией относился к Жарданову: тот знал, что за рана у Сатарова, но в отличие от других шутить не пытался, более того, к ординарцу политрука проявлял подчеркнутое уважение: быть помощником начальника может далеко не каждый.
Политрук уже было раскрыл сумку, чтобы с Жардановым передать записку,
— Немцы!!
Из-за поворота, словно нехотя, показался длинный с высокими брезентовыми бортами грузовик. Слева и справа от кузова у кабины чернели газогенераторные установки. Грузовик не ехал, а полз, оставляя за собой густое мазутное облако дыма.
— Хо, паровоз! — завязывая вещмешок, удивление произнес Сатаров. Дома он слышал песню: «Мчится, мчится в чистом поле пароход…» Теперь по щебенке — не по рельсам — катилось чудище.
— Авто. Дровами топят, — сказал лейтенант и вернулся в дот.
Автомобиль приближался. Уже было заметно, что груз у него не тяжелый, скорее хрупкий. В кабине — три головы: две в пилотках, одна — в фуражке. Немцы. Но дадутся ли они живыми? Из охраны узла — сорока фашистских солдат и офицеров — никто рук не поднял, и все они были уничтожены. Если б не внезапная для них атака, вряд ли сейчас мы обживали доты.
Расстилая по дороге копоть, грузовик уполз в лощину. Теперь он появится метров за сто от шлагбаума.
— Можно идти? — Жарданов терпеливо ждал. Он держал связку лопат и посматривал то на дорогу, то на Колосова. В его больших черных глазах не было ни тени беспокойства: машина как машина — одной гранаты достаточно.
Постукивая лопатами, Жарданов исчез за коричневыми стволами сосен.
Политрук вернулся в дот, а Сатаров по приказанию политрука отправился слушать полкового радиста: вдруг сообщит что-то важное. Не могло быть, чтоб капитан Анохин не догадался предупредить отряд о начале общего наступления.
Грузовик двигался медленно, как трактор. Не ведают, значит, кто здесь хозяин. Руки невольно тянулись к пулеметам. Две-три очереди — и эта черепаха вспыхнет, как банка с бензином.
Грузовик выполз на ближний пригорок и теперь катился к шлагбауму по инерции. Было заметно, шофер притормаживает, наверное, ищет неизвестно куда запропастившегося регулировщика.
И в этот момент из верхнего дота позвонил Кургин.
Лобода взял трубку и, не прекращая следить за грузовиком, передал команду:
— Приказано ударить… На выходе…
Решение было, безусловно, правильное. Обе дороги — и ту, что вела на Хюрсюль, и ту, что на Суоярви, — нужно было закупорить. Лучше всего это сделать грузовиком. Но куда он рулит, в каком направлении?
Густо коптя, грузовик свернул… на площадку. Два часа назад здесь стоял мотоцикл с коляской. Когда грузовик показал бок, на его сером брезенте отчетливо высветился крест, обведенный белым кругом, крест не желтый, не фашистский, а белый — санитарный. Грузовик принадлежал медицинскому ведомству, и шоферу
Из верхнего дота опять позвонил Кургин:
— Почему цацкаетесь?
— Передайте, — сказал политрук лейтенанту Лободе, — машина санитарная.
Из кабины выпрыгнули все трое: один — огненно-рыжий, в пилотке — с ведром направился к колодцу; другой, не иначе как шофер, открыл газогенераторный котел, принялся бросать в него чурки, третий — с погонами фельдфебеля — недоуменно оглядывал доты, то и дело поправляя на толстом животе кобуру из желтой кожи. Тишина и безлюдье его, видимо, озадачивали, но не настолько, чтоб тревожиться.
— Товарищ политрук! Глядите! — выкрикнул Метченко, дежуривший у пулемета.
По склону, не торопясь и не замедляя шага, со шмайсером в руке к грузовику приближался Хефлинг. Он был в нательной рубахе, брюки и сапоги — немецкие. То ли не успел переодеться, то ли не надел куртку, чтоб не тянуться перед фельдфебелем.
Немного сзади в полной форме, с оружием шел другой «немец». Не обращая внимания на грузовик, он закрыл шлагбаум, перепрыгнул через ровик и очутился в окопчике, вырытом у самой дороги.
— Во артист! — не удержался Метченко. — Во дает! Это же Усиссо, товарищ политрук. Наш эстонец.
Хефлинг деловито подошел к грузовику, заглянул в кузов и только после этого заговорил с фельдфебелем. Тот показывал пальцем на часы, Хефлинг показывал на дорогу.
Огненно-рыжий принес воду, через задний борт передал ведро в кузов. Фельдфебель и Хефлинг, нетрудно было догадаться, о чем-то спорили. Фельдфебель хватался за кобуру, Хефлинг поднимал шмайсер. Наконец немцы уселись в кабину, и грузовик, расстилая дым, вырулил на дорогу.
Хефлинг поспешил в дот.
— Товарищ политрук, там раненые.
— Пусть следуют своим маршрутом… Насколько я понял, их сопровождает фельдфебель?
— Так точно. Пообещал доложить коменданту гарнизона Хюрсюль, чтоб меня наказали. За неряшливый внешний вид.
Метченко хмыкнул:
— Во дает!
— Вы ему грозили оружием?
— Чуть-чуть, — сдержанно усмехнулся Хефлинг.
— Узнали, откуда раненые?
— Так точно. Это их наша авиация… И еще, товарищ политрук, фашисты готовятся к наступлению.
— Вам что — доложил фельдфебель?
— Санитар, который набирал воду. Говорит, войска вскоре будут в Петрозаводске. А его с командой раненых отправляют в тыл. Он жалеет, что ему не достанется трофеев.
И тут политрук запоздало подумал: «Ох, нужно задержать их! В грузовике могли оказаться медикаменты». Но поздно, время упущено. Грузовик скрылся из виду.
Слушая политрука и Хефлинга, лейтенант Лобода высказал предположение:
— А может, они все поняли?
Смысл сказанного дошел и до пулеметчика Метченко. Боец, поскучнев, раскрыл рот, и на его крупные мясистые щеки глубокой тенью легли морщинки: не дал политрук бойцу отличиться. А теперь, наверное, и сам не рад.