Эхо в тумане

Яроцкий Борис Михайлович

— Раненые, товарищ политрук, понимают ситуацию.

— Вы в землянках были?

— В землянках?.. — Сатаров смущенно отвел взгляд в сторону. — Известно, товарищ политрук… Сержант Лукашевич — душевный медсестра.

— Трудно ему?

— Очень даже, товарищ политрук.

Кривить душой боец не умел, а врать — язык не поворачивался. Правда, как догадывался политрук, была далеко не радужной.

— Вот позавтракаем, сходим к раненым…

Они грызли пшенный концентрат, запивали быстро остывавшим чаем.

Концентрат — еда почти готовая.

И все же его бы разогреть да бросить масла. Впрочем, и так есть можно. А вот гороховую кашу варить придется обязательно. Кроме концентратов, была махорка, были твердые и хрупкие, как песчаник, ржаные сухари. Что же касалось сахара, то хитрющий старшина из продслужбы выдать наотрез отказался. «Не положено, товарищ политрук, — отвечал он, выпучив серые немигающие глаза и шевеля пышными прокуренными усами. — Вы же его погубите. Честное интендантское. Кругом вода, а у вас — сахар… Лучше я выдам больше заварки…»

Интендант оказался прав. Кто-то потом, вспомнив усатого старшину, острил: «Относительно сахара он глядел, как в речку».

Скудный завтрак делил политрук с ординарцем…

Не привыкший есть с начальством, Сатаров сдержанно жевал, шелестел оберткой, дожидаясь, пока политрук откусит свою долю и запьет чаем. Не отрывая взгляда от обертки, боец улыбался, но на этот раз не вымученно, не с болезненной гримасой, а задорно, словно уже не досаждал «совсем маленький» осколок. Политрук взглянул на обертку. «Ну надо же!..» На обертке — стихи, которые, видать, и заставили Сатарова отвлечься от саднящей, стыдливо-мучительной боли.

Вкусная пшенная каша Жарко кипит в котелке, Пробуя кашу, вспомни Наташу, Девушку в синем платке.

— Складно?

— Душевно, товарищ политрук, — певуче ответил Сатаров. — У кого Катюша, у кого Наташа, а мою зовут Кояш. И я ее люблю.

— И она это знает?

Сатаров печально сощурил узкие, словно припухшие, глаза, отрицательно покачал головой.

— Кояш — девочка… А косы у нее, товарищ политрук, — во… — Лежа на животе, Сатаров резко занес руку — и рана тут же как прострелила. От боли боец скрипнул зубами.

— Вы ей напишите… что ранены.

— Что вы, товарищ политрук! Если бы в ногу или в руку…

Ему было неприятно даже само напоминание о его ранении.

16

На захваченном узле дорог отряд закреплялся основательно. В блиндаж радистов, где был обнаружен шанцевый инструмент, приходили бойцы, уносили с собой ломы, лопаты, гвозди, скобы. И уже было слышно, как по склонам стучат топоры, бухают ломики, скребут лопаты. Работали все. И командиры взводов торопили подчиненных, словно чувствуя, что враг дал передышку случайно, и неразумно было бы ею не воспользоваться.

Взвод сержанта Амирханова занял оборону на дальней выгоревшей возвышенности, за ней простиралось обширное непроходимое болото.

От этой возвышенности до узла метров пятьсот, а может, несколько больше. Но, чтобы до нее добраться, нужно пересечь дорогу, ведущую на Хюрсюль, пройти мимо выложенного камнем колодца и затем уже меж темных замшелых валунов, заросших можжевельником и папоротником, попадаешь к ручью. Ручей, огибая возвышенность и растекаясь по жесткой, как сосновая щепка, осоке, терялся в торфянике. Покатая к западу и крутая к востоку, она поднималась с одной стороны над зеленым океаном лесов, с другой — над болотом. Издали, если глядеть из верхнего дота, выгоревшая возвышенность напоминала старую, давно разрушенную средневековую крепость.

Лейтенант Кургин, осмотрев окрестности узла еще на рекогносцировке, сразу решил, показав на нее: «Быть здесь резерву».

Толковый командир в первую очередь заботится о резерве: есть резерв — он себя чувствует уютней. Взвод Амирханова — резерв, хотел того командир или нет, оказался на отшибе, и связь была только через посыльных.

И все же приказание политрука дошло и туда: Амирханов прислал за лопатами. Сатаров, конечно, до него не добрался, но передал по живой цепи. И вот уже у блиндажа — Жарданов, боец Амирханова.

Жарданов, высокий и плечистый туркмен, увидев выходившего из дота политрука, сделал поклон — знак уважения к старшим — и чуть было не произнес привычное: «Садам алейкум!»

— Здравствуйте! — обратился не по-военному.

— Здравствуйте, товарищ Жарданов! — поздоровался политрук, как будто виделись они не два часа назад, а по крайней мере, с вечера. — Позавтракали?

— Не было приказания, — ответил туркмен, смутившись. — Была команда взять лопаты и зарыться.

— Тогда передайте сержанту, чтоб он не забывал вас кормить вовремя.

— А кипяток — у сержанта Лукашевича, — объяснил Сатаров, обрадованный тем, что Амирханов так быстро прислал бойца: значит, то, что говорит Сатаров от имени политрука, исполняется незамедлительно.

С первого дня службы, как только надел военную форму, Сатаров мечтал стать командиром: отдавать приказания и чтоб они исполнялись точно и четко. Дома, помнится, по вечерам у правления колхоза имени Салавата Юлаева собирались седобородые старики, они долго и глубокомысленно беседовали. Обо всем на свете. Неизменным было одно: когда речь заходила о председателе Хасане Фахреевиче Сабирове, старики закатывали глаза, с почтением произносили: «Хасан Фахреевич — большой начальник». И прицокивали языками.

Боец мечтал вернуться домой не рядовым, а храбрым боевым командиром, непременно с орденом, чтобы по вечерам, собравшись у правления колхоза, седобородые старики говорили о нем, как о Сабирове, и даже лучше: «Булат Гилмуллович — очень большой начальник». А невдалеке в кругу подружек будет стоять стройная, как газель, Кояш. Из мудрых уст самых уважаемых людей она услышит, что ее Булат в боях за Родину стал красным батыром и теперь вот сменит Хасана Фахреевича на посту председателя колхоза.