Эхо тайги
Шрифт:
– А сколько запросишь?
– Гм, дорога убродна, скажи ты, коня решу напрочь. Да и сам, того гляди, надорвусь, не спамши целу ночь. Все теперь дорожает, не приступись…
Оглядел пассажиров, будто впервые видел, будто Ванюшка с Ксюшей не жили в его избе целых полмесяца. Затаив дыхание, сказал полушепотом:
– А какими дашь-то? Скажи, николаевки, видать, только стены обклеивать годятся. Колчаковки? Красные на днях придут, и они нипочем. Ленинки? Где их достанешь
Ванюшка прислушался. Вроде крики какие-то позади, лай собак. Привстал, зашептал Якиму под воротник:
– Да чего ты тянешь? Сули хоть тыщу, хоть десять тысяч. Погоня за нами.
– Погоня? – Якима подбросило. Сел. Прислушался. Тихо. Тогда успокоенно ухмыльнулся: – Шкодливой куме все греховное на уме. – Откинулся на спину. Еще раз прислушался и только тогда продолжал начатый разговор с возницей. – А если серебром?
– Серебром-то? Не лукавишь? Истинно серебром?
– Ей-ей.
– Эй, соколик, поддай, родименький, ходу, поддай! Так, значит, Якимушка, серебром? Каурый, поддай!
Промелькнула поскотина. Потянулось редколесье. Пихты, березы, осинки укутаны снегом. И сверху валит снег: мягкий, пушистый. Тихо кружась, ложится на дорогу, на путников, на лес.
На душе у Ванюшки светлело. «Жив остался… покаместь. А ловить-то будут как зверя. А ежели Ксюша узнает? – повернулся на правый бок. Неудобно. Снова на левый. Присел. – Вот они, крылья-то нужны когда, чтоб куда захотел…»
Передние сани, где ехали Горев и Зорин, круто свернули вправо. Ванюшка за думами и не заметил того, что раздвоилась дорога, что передние сани свернули, но возница сразу забеспокоился:
– Куда они, язви их в душу? В город, ведь в город свернули. Эй, эй, ку-ум… ку-у-ум. – Он попридержал лошадь и, встав в санях, кричал все тревожней: – Ку-ум… куда ты, ку-ум?
И Ванюшка забеспокоился было сначала: «Заблудятся, все же товарищи по несчастью». Тоже привстав, закричал, замахал руками:
– Э-э, не туда, вертайтесь, – но Яким дернул его за полу полушубка:
– Садись. Куда им надо ехать – они знают лучше тебя.
– Да это же в город дорога! – сказал и понял: Гореву с Зориным лучше в город. Там укрыться легче.
Затосковал Ванюшка. Совсем недавно казалось: только бы вырваться на свободу, и все будет просто. Вот она, воля, а куда податься? Едут в Рогачево. А кто их там ждет? «Ксюха прознает, ни в жисть не укроет. У всех бабы как бабы. Штоб своего мужика от беды уберечь, готовы огонь глотать. А эта… Ведь любит же, может, и больше, чем прочие бабы, да кака же это любовь, ежели выдаст? И все же некуда боле податься. Эх, разнесчастный уродился на свет, разнесчастным живу и головушку горемычную некуда приклонить».
Ванюшка привычно жалел себя. Становилось чуточку легче, будто кто-то другой, посторонний горюет над его несчастной судьбой. Не отвлекала от дум
Яким пел редко, только тогда, когда обуревали его тяжелые думы. Внезапно он оборвал песню и повернулся к Ванюшке:
– Сколько отъехали от Притаежного?
– Э-э, – Ванюшка пытался определить, где они. – Верст этак двадцать.
– Двадцать будет, – подтвердил и возница.
– Подходяще. Тпру-у-у, – громко крикнул Яким и, потянув за вожжи, остановил лошадь. Приказал хозяину: – Руки вверх. Выходи из саней. Ложись мордой в снег, а если посмеешь цикнуть, сейчас тебе пуля в затылок. А ну, Ваня, погоняй быстрей.
– Куда?
– Я знаю, куда.
Да, судя по всему Яким хорошо знал, куда держать путь, что ему делать. Проехали версты четыре, снова остановил лошадь.
– Тпру-р-у… Хватит. – Соскочил с саней.
– Куда ты?
– Куда глаза глядят, а ты поезжай в Рогачево, там Ксюша. Они с Вавилой лабазы ставили возле Каратау – я ведь все знаю, Ваня, – а в лабазах мука и прочее. Понял?
– А если Ксюха узнала про Линду, про трибунал?
– Тогда… Другой дороги все равно тебе нет.
– А с тобой?
Но Яким толкнул Ванюшку в сани, хлестнул лошадь вожжей и крикнул:
– Не вздумай меня искать.
Лошадь бежала резво. Оставшись один, Ванюшка в первый момент испугался, а сейчас даже радовался уходу Якима. Без него легче будет уговорить Ксюшу.
«Куда же пошел Яким, – задумался он. – К нашему кладу?»
Недели две назад они с Якимом зарыли возле сухого кедра, что недалеко от Линдиного хутора: «Золотых червонцев двадцать три, – перечислял на память Ванюшка,- да серебром пятьсот семнадцать рублев… да трое часов карманных, да шесть ложек поповских, сережки…»
Не стал пересчитывать до конца и решительно натянул поводья.
«Один хочешь взять? Грезишь, Ванюшка – дурак? Я тебя как накрою… – Хотел было повернуть, да снова остановился. «Вдруг на погоню нарвусь? Поймают, так не помилуют». Взмахнул вожжами.
– Но-о… но-о… окаянный. Давай вперед!
12
Подъезжая к Богомдарованному, Ванюшка еще не знал, что скажет Ксюше при встрече, как объяснит свое внезапное появление на прииске и, главное, как уговорит Ксюшу спасти его, схоронить от трибунала.
«Ее не разжалобишь, – злился Ванюшка. Другая б для мужа – в лепешку, а эта… про справедливость заговорит. Горев с Зориным убежали, у них, поди, есть где-то в городе логово. Яким-хитрюга, тоже берлогу себе сгоношил. А у меня ничегошеньки. На всем белом свете…»