Эхо тайги

Ляхницкий Владислав Михайлович

– Ты уж скажешь такое, за што это в ноги-то?

– Шибко ко времени золото подоспело.

– Когда они к нам в тайгу собираются?

– Досугу, слышь, нет. Шуткуешь, в какую махину дела завернули!

– Я б к ним сходила. Истомилась я, Ваня, тут.

– Вконец истомилась, – повторила Арина.

– И к ним покамест нельзя. Покуда пусть крепятся – так сказали. И пусть поболе золота моют. Чем боле золота дадут, тем скорей встреча… Да вот малость сын подрастет… Э-э, надо кончать харчеваться, да за дело приниматься, – засуетился Ванюшка. –

Зыбку буду сыну ладить. Хы-ы, Ванюшкой назвала. Не Филаретом по дедушке и никак иначе, а Ванюшкой. Скажи ты…

5

– Хватит, больше не провожай. И дальше этого места в жилухину сторону не ходи. А то, не ровен час, напорешься на колчаков и загубишь все дело. Вавила так наказал. Поняла?

– Поняла, Ваня. Я все понимаю. Давай посидим тут вот, у ключика, на сушине, – Ксюша заглядывала ему в глаза, просила: – Ваня, может, еще денечек повременишь?

– Надо идти, сама знашь. И дурость-то не пори.

– Сама знаю. Да сердцу-то не прикажешь. Оно все свое…

– Не прикажешь, сердцу… то верно…

Отпрянула. Испуганно оглядела Ванюшку и нахмурила брови.

– Ты што так зыркаешь?

– Блажь бабья. Почудилось мне, ты про сердце с затаенной думкой сказал. Арина все долбит: есть у него другая зазноба. Не только к Вавиле и к зазнобе он ходит.

Где-то глубоко, еле слышно шевельнулась мысль: сама отняла у другой. У законной жены. Но странное дело, она, эта мысль, не устыдила ее.

– Ваня!

– Кого тебе?

Затеребила подол тужурки.

– Не простудись там… береги себя…

На лице Ванюшки никакого смущения, глаза смотрят прямо. Ксюша с Ванюшкой стоят среди высоких берез. В воздухе кружатся желтые листья. Осенним золотом покрыта земля. Листья шуршат под ногами, плывут, кружась, по резвым струям прозрачного горного ключика.

Осень. Пора увядания, а какая жизнь бурлит вокруг. В небе, прощаясь с горами, курлыкают журавли. На березах разучивают любовные песни молодые рябцы. Вдали чуфыркают косачи. Тоже разучивают любовные песни. А на другом берегу говорливого ключика, в ветвях увешанной гроздьями рябины разорались сойки. Может быть, для них эти крики были любовными песнями? Ведь любят по-разному. Взять хоть бы Ванюшку. Каждое его слово для Ксюши – песня, каждое мгновение рядом с ним – величайшее счастье. А на лицо Ванюшки нет-нет да тучей в осеннюю пору налетит скука. Такая скука охватывает трезвого человека в охмелевшей компании.

– Ваня…

– Кого тебе?

Как высказать то, что наболело?… Ксюша даже себе боялась признаться, что томит ее не только ревность к неведомой сопернице. Чудится ей, что таит Ванюшка от нее что-то большое, важное.

Ванюшка встал.

Я, однако, пойду. Надо засветло хоть до речки дойти.

– Иди, Ваня, – Ксюша встала, обвила его шею. – Только скорей возвращайся, – она часто-часто моргала, стараясь сбить с ресниц набегавшие слезы.

Ванюшка любил смотреть, когда Ксюша так вот моргает. Этим, казалось ему, проявляется ее

чувство, любовь, Он поцеловал ее.

– Прощевай! Береги сына…

– Не забудь все как есть обсказать. Зимой мыть золото станет худо и зверовать тут опасно – напетляешь лыжней и попадешься колчакам ни за што ни про што. На зиму мне в самый раз в отряд бы податься.

– Ладно, ладно. А пока выполняй Вавилов приказ: мой золото и далеко не ходи.

– Не пойду, не пойду. Хоть и вот он где, этот приказ, – пропилила пальцем по горлу. Положила руки на Ванюшкины плечи, сказала сурово: – Арина тростит, будто ты к другой ходишь, то ли еще как иначе обманываешь меня… Я гордая… Я могу всяко… Ты это знаешь… Я хотела тебя спросить…

Снял Ванюшка руки с плеч и отступил на шаг – кряжистый, крепкий. Из-под синего картуза выбивается русый чуб. Голубая сатиновая рубаха франтовато подпоясана цветным пояском, а поверх рубахи – городская тужурка из серого бобрика.

– Пошто ж молчишь? Спрашивай.

Прямо глядя Ванюшке в глаза, Ксюша ответила глухо:

– Я вроде спросила, отвечай.

– Та-ак… хорошо… – показалось Ксюше, не то с досадой, не то со скрытой угрозой протянул Ванюшка. – Стало быть, ты мне не веришь?

Как сразу ответить на Ванюшкин вопрос, если раньше высказала сомнение. Перебрала в уме всю жизнь, от самого детства. Бывало, лукавил он. Играя, порой плутовал. Но разве мало лукавят другие, разве мало плутуют, играя?

Ванюшка нахмурился.

– Сумление берет? Задумалась? Да? Так давай и растекаемся. Ты верь Арине – раз мне не веришь.

Вскинула Ксюша голову и ответила с доброй улыбкой:

– Верю, Ваня, тебе, как себе. Прости уж…

– Ладно, прощу уж. Тогда не станем и толковать. Ну, прощевай, да наперед живи своим умом, поменьше слушай Арину.

Прошел несколько шагов будто нехотя, повернулся, помахал рукой, а потом облегченно вздохнул и сразу зашагал легко, весело. Позабыл про Ксюшу, избушку, сынишку. Мысль, опережая его, была уже там, куда он доберется только через несколько дней.

Скрылся Ванюшка. Ксюша долго еще стояла и смотрела вслед, на почти черную стену оголенных ветвей. Надо бежать домой, дел там по самую макушку, а ноги не шли. Так бы стояла тут, глядела в сторону, где скрылся Ванюшка, каждый миг ожидая, вот-вот случится чудо и снова покажется меж ветвей знакомый картуз, городская бобриковая тужурка. Знала, этого не может случиться, и все же ждала.

Не дождавшись, села на прежнее место. Погладила сушину, где недавно сидел Ванюшка и, уперев локти в колени, положив на кулаки подбородок, задумалась.

Последнее время часто задумывалась Ксюша. Не вспоминала былое, нет. Пыталась осмыслить жизнь. Раньше вовсе не думала, а теперь ей казалось, без этих раздумий жить невозможно.

«С глаз долой, из сердца вон, – сказывают люди. – Ксюша снова взглянула в ту сторону, где скрылся Ванюшка. – Это когда не любят. Н-нет, когда любишь, так с глаз долой, а сердце огнем пылает».