Эхо тайги
Шрифт:
– Куда, мокрохвостая! Глаза-то разуй.
На тропе, между грядами, сидели трое солдат. На земле стояла бутыль с самогоном.
– Стой ты, – кричал один из солдат, рябой, – иди-кась сюды. Выпей с нами стаканчик, а потом о погоде поговорим. Го-го-го!
Ксюша бросилась обратно через забор, в проулок. В конце его были заросли чертополоха. Исколов о колючки руки, Ксюша забралась под кусты. Отсюда видно всю улицу.
«Где теперь искать Лушку? Может, в амбар упрятали?».
Из избы, напротив Ксюшиного убежища, солдаты выгоняли на улицу
Из соседней избы выгнали на улицу деда Пахома с семьей. Куда ни посмотри – у ворот выгнанные из изб рогачевцы.
«Кого удумали, идолы? Неужто село хотят жечь? Пестряково сожгли недавно».
Народу на улице становилось все больше. Ксюша выбралась из зарослей чертополоха, осторожно выглянула из-за угла. Увидела солдат в конце улицы. На крыльце лавки Кузьмы Ивановича стоял Горев и взмахивал правой рукой. Видно, речь говорил или приказ отдавал. До Ксюши долетели слова: «…так будет со всяким бандитом… утопим в их собственной крови…»
Посреди улицы стояла лошадь Катерины, а двое солдат сбрасывали с телеги убитых. Серафима сбросили, Ваську, Лушку…
Сбросили, словно мешки. И показалось Ксюше, что она отсюда услышала тихий стон Лушки. Увидела, как искривила боль красивые Лушкины губы. Рванулась вперед, но сразу опамятовалась: «Заберут да и только. А может еще повезет. Помогу подружке».
К крыльцу подвели трех верховых лошадей, они заслонили и крыльцо, и Лушку, лежавшую на траве. Наклонившись, солдаты что-то быстро вязали веревками у земли, потом у седел… И опять взмах руки Горева. Ксюша вздрогнула от зычного голоса, прокатившегося по улице;
– С богом!
Трое солдат вскочили на лошадей и те с места взяли в галоп. Захрапели. Помчались по улице к расейскому краю, стараясь убежать от страшного груза, а трупы волочились за ними. Серафим, Васька, Лушка привязаны за ноги. Другой конец веревки привязан к седлу и никуда не убежать лошадям от мертвецов. Мимо Ксюши промелькнуло разбитое лицо Серафима, изуродованный Васька. Ксюша приподнялась с земли, чтоб рассмотреть Лушку, но ничего не увидела. Подол сарафана завернулся и закрыл плечи и голову Лушки.
– Гей… гей… – кричали солдаты. Они сами боялись того, что совершали и хлестали плетками лошадей, чтобы подавить страх.
Потом по улице прогнали двух парней из отряда Вавилы. Вчера они разжились самогонкой. Их только что растолкали, и прямо в исподнем вели к крыльцу, где вершил суд и расправу Горев. Блеснули на солнце шашки в руках верховых и упали на землю подгулявшие вечером партизаны.
А в небе сияло солнце, отражая лучи в водах Выдрихи. Шелестела листва берез. И лилась на землю призывная трель жаворонка.
9
Переписан собранный по тайге народ. Восстановлены взводы и отделения. На митинге говорили о порядках в отряде, о дисциплине и панике.
– Кто мы такие, – заканчивал гневную речь Вавила, – бойцы освободительной армии,
Ему ответил одинокий голос;
– Да горевцы нас по одному перевешают…
И вдруг кто-то громыхнул:
– Расстрелять часовых, штоб другим неповадно было.
И расстреляли бы, да Вера вступилась. Постановили: изгнать из отряда виновных в пропуске карателей.
Много приняли еще хороших решений. Все, кажется, сделано для поднятия духа, и все же, оглядывая бойцов, Вавила чувствовал: перед ним не сплоченный в кулак отряд, а толпа. Не хватает чего-то главного. Но чего?
С поляны по-прежнему доносились шум ветра в кронах деревьев, говор товарищей. И вдруг явственный смех. Он покоробил Вавилу. Казалось кощунством смеяться после позорного поражения, смеяться, когда за селом у окопов лежат трупы товарищей и хоть и косвенно виноват в их гибели. Вновь смех. Вавила вначале хотел устыдить товарищей, но оттуда долетел Верин голос. Потом ее смех. Тогда Вавила прислушался.
– …Пришел он на базар… – может быть, чуть нарочито весело рассказывала Вера стоявшим возле нее бойцам, – разложил на прилавке два языка: один малюсенький, от козленочка, а второй – огромный, воловий. Двое рогов. Одни от молодого баранчика, вторые – огромные, сохатиные, и еще кусок старой-старой подошвы. Разложил и кричит: «Эй, налетай. Нигде такого товара не сыщете. Только здесь, у меня», – и назвал такие цены, что народ ахнул: за целую тушу говядины меньше просят, чем он за козлячий язык.
– К чему она это затеяла? – недоумевал Вавила. Но хоть смех по-прежнему коробил его, обрывать не стал.
– Народ удивился, – продолжала Вера рассказ. – «Да ты обалдел»? А он отвечает на полном серьезе: «Где вы еще возьмете два языка от одного едока? Маленький – это язык миллионера Ваницкого при царизме. Видите, мягонький». Народ сгрудился возле прилавка. Дивился. «А второй чей?» – «Как чей? – отвечал продавец. – Того же Ваницкого, когда он стал эсером». Поняли шутку. Захохотал народ на базаре…
Хохот плеснул и возле Веры. Она тоже смеялась, вспомнив находчивость учителя гимназии – продавца, что так умело использовал старую шутку про какого-то французского короля,
– Это называется агитатор, – выкрикнул кто-то.
– А рога тоже Ваницкого? – спросил Жура сквозь смех.
– Не-е, не Ваницкого, – растягивая слова и чуть подражая кержацкому говору, отвечала Вера. – Неужто не узнали? Маленькие рожки росли у Горева, когда он был царским жандармским ротмистром.
– Ох-хо, – грохнул Жура. Он смеялся громко, подняв к небу лицо. – А большие рога отросли у Горева, когда стал спасать Русь от народа… И кожа его?