Эхо драконьих крыл
Шрифт:
— Родичи мои, я созвал вас сюда, чтобы поведать о том, что было сделано мною и этой дочерью гедри, чей голос, преисполненный боли, вы только что слышали и которая два дня назад послала нам предупреждение. — Я принял величавый вид, выражающий власть. — Знайте же, родичи, что отныне жизни наши переменились из-за того, что сотворил я и сделала она. Ныне все Ветры веют холодом, но истинны слова, гласящие, что на исходе зимы приходит теплый весенний Ветер.
В ответ на мои речи среди присутствующих разнесся недоуменный ропот.
Я не обратил
— Первая моя новость касается клана Шикрара. Миражэй родила малыша, замечательного сына. Оба они сейчас находятся в Родильной бухте, с ними все хорошо. Госпожа Идай осталась при Миражэй, она исполняла обязанности родильной сестры; Кейдра также находится при них, одаривая свою семью пылкой любовью.
Это действительно было новостью, приятной и неожиданной. Некоторые рассмеялись, вспомнив, с какой гордостью Шикрар отзывался о своем Кейдре. Большинство так или иначе знало о страданиях Миражэй, и многие восторженно замерли, объятые Удивлением.
— А разве Шикрар не с ними? — спросил кто-то.
— Он остался за стража у Рубежа, — ответил я. — Я знаю, что к тому вопросу, который я намерен изложить сейчас вам, он относится вполне благосклонно, по крайней мере к определенной его части. Я не могу пока сказать подобного о ком-то еще из рода, за исключением себя самого и двоих из тех, что остались в Родильной бухте. Впрочем, я начинаю с конца.
Высоко держа голову, я обращался ко всему Большому роду — к подобной же манере я прибегал не раз. Позже мне рассказывали (сам я этого тогда не заметил), что голос мой изменился, пока я говорил. Он сделался более низким и чистым — не таким громким, как был до этого, но гораздо более впечатляющим.
— Внимайте же, родичи мои! У меня есть, что вам поведать, — это рассказ о невероятных грезах и счастливом пробуждении, об опасной жертве и любви, превосходящей всякое воображение. Внимай, славный род мой! Это — рассказ про Акхора и Ланен.
Я рассказал им все.
Все. От своих вех-грез до нашей первой с ней встречи; об их беседе с Шикраром и о том, как она предупредила его об опасности, благодаря своему умению пользоваться истинной речью, что для всех было вполне очевидным, но все еще казалось невероятным. Поведал я и о нашей третьей встрече: о том, как я решил увидеться с ней, никому ничего не сказав, и эта наша встреча спасла ей жизнь.
Собравшись с духом и вознеся мольбу Ветрам, я поведал затем о наших с ней отношениях: как, вопреки всякому здравому смыслу и разумению, мы обнаружили, что испытываем взаимно нежные чувства. Стараясь не пропускать ничего важного, я рассказал, как мы летели с ней к моему вех-чертогу, и собирался было уже поведать о полете наших душ, но тут, по воле некоего благодушного Ветра, мне мысленно представилось всеобщее смятение, к которому, скорее всего, привела бы эта часть рассказа. Я понял, что лучше приберечь столь горячую и опасную тему под конец, когда им будет известно о моей избраннице побольше.
Тогда
Обстоятельства, заставившие меня отправиться к Родильной бухте, были многим известны. Шикрар наверняка повсюду меня искал, а Идай отослала старших жен прочь, едва поняла, что они знают не больше ее самой (Идай была второй по старшинству после Шикрара и могла приказывать остальным). Я был рад тому, что сейчас голоса Идай не было слышно, однако понимал, что обязанности родильной сестры — дело ответственное, являющееся первой необходимостью сразу после родов. А обо мне она могла рассказать Совету и позже.
Когда я поведал сородичам о том, что Ланен сделала для Миражэй, Кейдры и их малыша, всякий ропот прекратился. Вначале они не могли поверить, что такая самоотверженность со стороны представителя иного племени вообще возможна. Я почувствовал, как у них впервые возникли сомнения, мешавшиеся с недоверием. Но я так и предполагал.
— Родичи мои, я взываю к Шикрару, старейшему среди нас и Хранителю душ, явившемуся свидетелем того, во что вам верится с таким трудом. Воспримите ли вы его слова как правду?
Они закивали. Все знали, что Шикрара не в чем было упрекнуть.
Он ждал, когда я воззову к нему.
Оставаясь у Рубежа, он обратился сразу ко всем, направляя свои мысли так, что они были слышны каждому. Говорил он просто, но отзывался о Ланен с величайшим почтением и рассказал им все до конца, объяснив, что она сейчас находится на попечении своего народа и, страшно израненная, чувствует себя очень плохо, отсюда и тот крик боли, что все слышали. Затем он рассказал, как мы прилетели к месту встреч, и, похоже, даже гордился своим участием в этом. Я гадал, как теперь преподнести им заключительные строки своего выступления — те, что я держал в своем сердце, опасаясь, что они заставят мой народ отвернуться от меня, но мне помог Ришкаан.
— Ты, кажется, хотел поведать нам еще о чем-то, Акхор? — спросил он угрюмо. — Песня твоя еще не завершена, ты ведь выпустил из середины целый кусок. С чего это вдруг детище гедри взялось за подобное дело? Ведь, по ее собственному признанию, она не целитель. Ты что, запутал ее? Или пристал к ней с мольбами? Не могу представить себе ни того, ни другого. Она могла бы попросту отказаться, и никто не стал бы ее за это винить, — тут голос его погрубел: — И почему это она так обращалась к тебе перед началом Совета? Дорогой — называла она тебя. Почему, Акхор? Чего ты еще нам не рассказал?