Эгопроза
Шрифт:
В заговоре кроме нас с Луизой участвовали семь человек.
Во-первых, доктора, без которых это было бы невозможно. Мой шотландский лейб-медик James Wylie, которого русские, коверкая непривычную фамилию, называли Яковом Вилье, был более «лейб» нежели «медик» — привык исполнять любые желания государя. Я потому и назначил его на эту должность. Всю жизнь я ненавидел лекарства и врачебные процедуры, терпеть не мог лекарей, которые диктуют свою волю пациенту, а Яков Васильевич всегда покорялся августейшему клиенту. К тому же я знал, что он алчен, что он усердно прикапливает капиталы. За помощь я обещал ему восемьдесят тысяч, а по поводу молчания можно было не тревожиться. Просочись правда, лейб-медику было бы несдобровать. Эта гарантия впрочем касалась и остальных
У Вилье был помощник, молодой лекарь Тарасов, которому я посулил тридцать тысяч. Этому предстояло исполнить самое трудное: найти кандидата, который убедительно смотрелся бы в царском гробу.
Третьим стал личный врач моей жены Конрад (по-русски Кондратий) Штофреген. Луиза с уверенностью сказала: он всё для нее сделает. Судя по взглядам, которые бросал на мою жену тишайший пожилой немец, он был тайно и безнадежно в нее влюблен.
Еще одним доверенным лицом со стороны Луизы стала камер-фрейлина Валуева. Ей, как и бескорыстно преданному Кондратию Кондратьевичу, не нужно было вознаграждения, но тут возникла другая трудность: Валуева на коленях умоляла взять ее с собой. Луиза пообещала прислать ей весточку, когда мы устроимся в своей новой жизни, и обещание свое исполнила. Мадам Катрин Валуа — такое гордое имя взяла себе бывшая Екатерина Михайловна — обитает с нами, ведет наше невеликое хозяйство.
Старый лакей Анисимов, самый близкий ко мне человек, которого, конечно, не обманули бы никакие подмены, давно просился в монастырь. Этот меня ни за что не выдал бы.
Долг перед государством требовал позаботиться о том, чтобы власть без потрясений перешла к брату Николаю. Еще несколькими годами ранее я решил, что оставлять престол вздорному себялюбивому Константину нельзя. Лучше уж Николай с его фельдфебельскими замашками — тот по крайней мере будет заботиться о России больше, чем о себе. Готовя свое бегство, я ближе сошелся с генералом Дибичем, человеком дельным, умным и предпочитающим всегда оставаться в тени. Этим Иван Иванович отличался от Аракчеева, которого посвящать в заговор было никак нельзя. Ни для чего тайного мой верный, но, увы, недалекий Андреич не годился. Дибич же, я знал, возьмет ошеломленного нежданной ношей Николая за руку — крепко, но неприметно для всех — и поможет брату пройти через первый, самый трудный период. Иван Иванович докладывал мне: в армии зреет бунт, но он следит за брожением и примет меры, когда это будет необходимо. Во время декабрьского потрясения Дибич находился рядом с братом и уберег Россию от новой смуты — а мою совесть от осознания своей вины за случившееся.
Седьмым сообщником был мой многолетний друг Пьер Волконский. Весь мир почитал его за пустейшую личность, многие недоумевали, зачем я назначаю такого вертопраха на важные посты. Но Волконский обладал золотым сердцем, и я знал: пусть он не семи пядей во лбу, но никогда не предаст и не подведет. Ему отводилась роль попечителя Луизы на случай, ежели мне выпадет уйти первым. Так оно в конце концов и вышло. Целых полгода славный Пьер потом опекал мою «вдову», пока не настало время упорхнуть из клетки и ей.
Место, где мы поселимся в нашей новой жизни, было выбрано не сразу. В России оставаться, конечно, было нельзя. Всё время опасаться, что кто-то меня узнает? И потом, страна, в которой я царствовал, была слишком несвободна: каждый человек здесь обязан иметь вид на жительство и находиться под надзором начальства — за исключением разве что нищих бродяг, но одно дело романтически грезить о посохе и суме, и совсем другое вообразить в рубище нежную Луизу, да и сам я вовсе не желал опускаться на дно общества. Там грязно, скверно и бесприютно, а мне хотелось чистоты, безмятежности и уюта. Я вспомнил свою детскую мечту о Новом Свете и стал интересоваться жизнью в далекой Америке, даже запросил отчеты о тамошних краях в министерстве иностранных дел и нашей «Российско-американской компании», что немедленно породило слухи о грядущем повороте санкт-петербургской политики в тихоокеанском направлении и о моих планах расширить
И опять решение пришло от Луизы. Швейцария, сказала она. Лучше места на земле нет. Там горы, небо, травы, а людей немного, и они привыкли к иностранцам. «А еще там живет Лагарп!» — воскликнул я, вспомнив о своем дорогом учителе. Вот кому я смогу открыться, не опасаясь огласки! И у меня будет друг, с которым можно говорить о важном и интересном!
Я перевел в женевский банк деньги, достаточные для скромной, но безбедной жизни, на некоего господина Гурона, курляндского уроженца и российского подданного — паспорт выписал Дибич. Имя было взято у вольтеровского героя, прибывшего в Европу из иного мира. Мне хотелось жить в простоте души — и я стал Простодушным.
Очень долго, несколько месяцев, мы ломали голову над сложной задачей — в каком месте свершится побег. За границей, где на русского императора устремлено столько внимания, это совершенно невозможно, да и откуда там возьмется обреченный двойник? В столицах и любом большом российском городе на меня тоже постоянно будет взирать множество глаз.
В конце концов я вспомнил о маленьком Таганроге. Я побывал там несколькими годами ранее, совершая поездку по южным губерниям. Место глухое, находящееся вдали от дорог, но при этом с морским портом и — вот главное — с большим армейским госпиталем.
После этого всё задвигалось. Было объявлено, что императрица тяжело больна, нуждается в теплом морском климате и что мне угодно сопровождать горячо любимую супругу в сей оздоровительной поездке. Все умилились, хоть и были удивлены, что августейшая чета избрала местом пребывания не какой-нибудь европейский курорт и не благословенный берег Крыма, а незнаменитый городишко на Азовском море.
Я выехал первым с очень маленькой свитой, якобы ради императрицы, чтобы обустроить ее ночлеги и таганрогское обиталище. Все опять привычно умилились моей супружеской заботливости, хоть некоторым показалось странным, что великий государь не поручил столь невеликое дело кому-то из слуг. Полицейские агенты Дибича доносили, что фрондёры шепчутся: наш лицедей опять играется в ангела.
Я отправился в путь без Луизы по двум причинам. Горничная Лийза совсем ослабела, и везти ее вскачь было опасно — не померла бы раньше времени. Поэтому жена намеревалась ехать небыстро, делая частые остановки, а при необходимости задерживаясь на день или на два, пока Лийзе не станет лучше. А кроме того нужно было как можно скорее найти подмену для меня. Мой маленький кортеж передвигался стремительными зигзагами, останавливаясь лишь в тех местах, где имелись госпитали. Вилье, помимо прочего состоящий на должности главного медицинского инспектора, осматривал подведомственные ему заведения, и Тарасов рыскал там по палатам, выискивая годного кандидата.
Я добрался до Таганрога вдвое быстрее жены. В тамошнем госпитале никого подходящего не нашлось, и Тарасов начал колесить по окрестным уездам. Мы же с Луизой провели несколько недель в благословенно маленьком и отрадно простом доме, который я приметил еще во время прошлого приезда. Тогда я проезжал по центральной Греческой улице к дому градоначальника, где мне приготовили постой, и вдруг ахнул: неприметный одноэтажный особняк имел по фасаду тринадцать окон! В ту пору я был увлечен мистическими фантазиями баронессы К., которая велела мне повсюду высматривать зашифрованные знаки Рока, обращая особенное внимание на магические числа, и у меня вошло в преглупую привычку механически считать всё подряд — от количества пуговиц на мундире какого-нибудь вельможи до фонарных столбов. «Желаю остановиться в этом доме!» — приказал я, вызвав изрядный переполох. Ничего мистического в тогдашний приезд не произошло, но дом понравился мне своим обширным, закрытым со всех сторон садом.