Эгопроза
Шрифт:
Иоганн-Генрих Песталоцци
Самый знаменитый из персонажей.
Великий мечтатель, создатель прославленной педагогической системы «воспитания без наказания». Один из современников писал о Песталоцци: «Чувствительная душа его беспрестанно занята счастием детей: одна мысль о наказаниях, которыми терзают сих нежных птенцов под ложным предлогом их пользы, приводит его в трепет».
Трепет — вообще постоянное состояние этого восторженного,
Он переживает эйфорический период жизни. По протекции министра Штапфера, его поклонника и покровителя, Песталоцци полгода назад наконец получил возможность опробовать свои прекрасные теории на деле: ему доверено руководство приютом, где воспитываются 80 сирот кантона Нидвальден. В прошлом году там было антифранцузское восстание, жестоко подавленное, поэтому сирот в тех краях много. Городок Штанс, где живет чета Песталоцци и где находится приют, расположен неподалеку от Люцерна.
Анна Песталоцци
Супруги прожили вместе без малого тридцать лет. Анна согласилась стать женой некрасивого, нищего, сумасбродного, вечно попадающего в дурацкие истории Иоганна-Генриха вопреки воле родителей, которые лишили ее приданого, и прожила со своим чудиком очень длинную, очень трудную и очень счастливую жизнь. Без Анны у Песталоцци, конечно, ничего не получилось бы.
Это жена-мать. Она и старше его годами — уже достигла шестидесятилетнего возраста, но старухой совсем не выглядит. Старухи живут настоящим и прошлым. Анна Песталоцци — по ней сразу видно — живет настоящим и будущим. И самые главные свершения у них с Иоганном-Генрихом впереди. В Швейцарии тоже надо жить долго.
Филипп-Эммануил Фелленберг
Здесь он постарше, чем в новелле
Раньше Фелленберг был «фон Фелленбергом», но подобно Лагарпу избавился от старорежимной частицы. Еще одно сходство с Лагарпом: Филипп-Эммануил тоже несколько лет провел в революционном Париже. Однако французские эксперименты с насильственным утверждением Свободы-Равенства-Братства Филлипу-Эммануилу решительно не понравились. В Гельветической республике Фелленберг принадлежит к «антифранцузской партии».
Тихий голос и неизменная учтивость этого субтильного молодого человека (ему двадцать восемь лет) обманчивы. Год назад, во время вторжения французов, он попытался организовать вооруженное сопротивление оккупантам и потом был вынужден скрываться — за его голову объявили награду. В Швейцарию Фелленберг вернулся по амнистии. Вначале он активно помогал республике, но потом охладел к политике и сотрудничает главным образом с министерством своего давнего друга Штапфера — помогает разрабатывать проект всеобщего образования.
Маргарета Фелленберг
Я
Про мадам Фелленберг скажу лишь, что ей двадцать лет и что с Филиппом-Эммануилом они поженились три года назад. Остальное будет ясно из рассказа.
Нет, одну мелочь все-таки упомяну, она объяснит, что это за семья.
У молодой пары годовалый сын, которого они нарекли «Вильгельмом Теллем». Так малютку и называют — не «Вилли» и даже не «Вильгельмом». Говорят няне: «Луиза, разве вы не видите, что Вильгельму-Теллю нужно поменять пеленки?» Умильно заглядывают в сонное личико: «А не пора ли Вильгельму-Теллю баиньки?»
I
С заседания, на котором решилась судьба Республики, Фредерик-Сезар Лагарп и Филипп-Альбер Штапфер вернулись вместе. Они жили здесь же, в бывшем урсулинском монастыре, ставшем резиденцией Гельветического правительства. Под горой Мусегг уютно расположился чудесный город Люцерн. Яркое солнце златило и сребрило гладь озера, над окрестными горами подрагивала чудесная майская дымка, но лицо у гражданина Лагарпа было зимнее — ледяное и застывшее, а у гражданина Штапфера мокрое и несчастное — осеннее. На чудесный пейзаж оба не смотрели, хотя в обычное время Филипп-Альбер непременно восхитился бы роскошеством Природы и даже продекламировал бы что-нибудь из Шиллера.
На казенной директорской квартире ждали мадам Лагарп и мадам Штапфер. В Республике дам «гражданками» не называли и в хорошем обществе сохранилось вежливое обращение на «вы» — не все французские революционные новшества прижились.
Женщины смотрели на приближавшихся мужей из окна.
— У моего Фредерика складка на лбу. Всё очень плохо, — сказала Доротея, когда мужчины поднялись на крыльцо. — Oh mein Gott…
— У моего Альбера текут слезы! — ахнула Пьеретта (она звала супруга вторым именем; первое ей не нравилось). — Всё ужасно. O mon Dieu!
Настоятельские покои, обманчиво именуемые «кельей», были просторны и обставлены совершенно не по-монашески — превосходная мебель, золоченые зеркала, недурные картины божественного содержания. До революции люцернский Ursulinenkloster считался богатейшим монастырем во всей Швейцарии, аббатисами сюда назначали старых дев из самых изысканных семейств. От последней настоятельницы даже остался клавесин, на котором Доротея Лагарп музицировала по вечерам, когда муж уединялся в кабинете записывать накопившиеся за день мысли.
Открылась дверь, вошли мужчины.
Доротея побледнела и перекрестилась. Пьеретта воскликнула:
— Ну что, что?!
Лагарп начал произносить приготовленную фразу:
— Ситуация трудная, но оснований для паники…
Его перебил Штапфер, ответивший жене:
— Мужайтесь, душа моя! Всё пропало!
При этом сам мужаться не стал, а схватился тонкими пальцами за виски, разрыдался.
Все четверо заговорили разом.
Фредерик-Сезар увещевал и успокаивал, Альбер бессвязно сетовал на bose Schicksal11, не знавшая немецкого Пьеретта просила его перейти на французский, а Доротея зажмурилась и вслух, с чувством декламировала двадцать второй псалом: «Mein Gott, mein Gott, warum hast Du mich verlassen?»12