Эгопроза

Акунин Борис

Не договорил, но концовку фразы угадать было нетрудно: как сядет в лужу девчонка гойского племени.

— Я готова, равви, — внутренне подобралась Ленучча.

— Ну что ж… — Книга раскрылась посередине. В строку Абоаб ткнул не пальцем, а маленькой серебряной указкой в виде руки. Сначала прочитал глазами — удивился.

— Какое странное совпадение…

Немного поколебался, пожал плечами.

— Правило есть правило. Раз уж попалась такая хида, ее и прочту. Слушай внимательно, повторять не буду. Это загадка, которую Малкат Шва, по-вашему царица Савская, задала царю

Шломо, по-вашему Соломону. «Семь опустошают, девять наполняют, две наливают, один поглощает».

И поглядел на зажмурившуюся девочку сначала насмешливо, потом с жалостью.

— Ладно, — вздохнул. — Загадка для ребенка неподходящая. Сейчас поищу другую.

— Не нужно, — прошептала Ленучча. — И если вам нетрудно, помолчите, пожалуйста. Я думаю.

Глаза она закрыла не от страха, что сейчас провалится, а чтобы ничто не отвлекало cerebrum от работы.

Почему он сказал про странное совпадение? Странность в том, что я христианка. Но во времена царицы Савской христиан еще не было… Другая странность в том, что я не мальчик, а девочка. Это загадка про что-то женское! Еще он сказал: «Загадка для ребенка неподходящая». Что считается неподходящим для детей?

— Я знаю, — сказала Ленучча, открыв глаза: — Загадка про женскую природу. Мне подсказали, во-первых, вы, учитель, за что я вам очень благодарна. А во-вторых, девять, которые наполняют. Это девять месяцев беременности. Две наливающие — это груди, которыми мать кормит младенца. Он и есть «поглощающий». Меня немного смущает первая часть, про семь опустошающих. Полагаю, царица имела в виду месячное кровотечение у неплодной женщины, которые длятся семь дней. Но матушка говорила мне про три-четыре дня, поэтому я не вполне уверена касательно этой части. С другой стороны, срок, названный царицей Савской, совпадает с описанием месячного цикла в трактате Сервилиуса «De natura femina». Возможно у моей матушки утробная аномалия, произошедшая вследствие…

— Довольно! — вскричал равви Абоаб. — Я не желаю слушать про утробные аномалии синьоры Корнаро! Твой отец не преувеличил, когда сказал, что ты феноменальная девочка. Хорошо, я беру тебя в ученицы.

— Ура! — закричала Ленучча. И объяснила: — Этим возгласом выражают радость английские моряки. Я слышала в порту, мне очень понравилось. Я люблю ходить в порт. Там можно увидеть и узнать столько нового!

— У меня ты узнаешь интересного и нового больше, чем в порту от матросов, — пообещал учитель. — Единственно лишь, я боюсь, не всезнайка ли ты?

— А чем плохо быть всезнайкой, равви?

— У всезнайки на всё есть ответы, которые он где-то вычитал. А у хорошего ученика — сплошные вопросы, которые не дают ему покоя. Важные вопросы. Вот у тебя есть вопросы, не дающие тебе покоя?

— Да, очень много.

— Ну задай один. Который больше всего тебя томит. И я пойму, что ты за птица.

— Больше всего меня томит вопрос, на который я сегодня услышала уже два ответа, и ни один меня не устроил. Как лучше всего жить на свете женщине? — И уточнила: — Такой, как я?

Раввин с минуту пытливо смотрел на серьезное бледное личико. Вздохнул.

— Женщине, всякой женщине, нужно жить на свете по-еврейски. Вы в человеческом роду — как евреи, а мужчины — как гои. Мир принадлежит им, все права и привилегии у них, они могут сделать с вами всё, что пожелают:

запереть в гетто домашних стен, побить, прогнать, снасильничать. Они не позволяют вам заниматься тем, чем вам хочется, относятся к вам свысока, лишают вас всякой свободы. Но посмотри на нас, иудеев. Мы живем так полторы тысячи лет и сохранили свободу духа. Гои не отняли у нас нашу самость, не превратили в скотину. Мы научились существовать в их мире, извлекая пользу даже из грубости, силы, самоуверенности, спеси христиан и мусульман. Жить по-еврейски значит быть умной, гибкой, всегда готовой отступить, чтобы потом снова шагнуть вперед. А еще — терпеть и не падать духом, нести жертвы и не ныть, не жалеть себя. Ты в этом мире — еврей. Ты в нем чужая. Приспосабливайся к нему, снаружи окрашивайся в его цвета, но внутри оставайся собой. Вот ответ на твой вопрос. Нравится он тебе?

— Нет, — тихо сказала Ленучча.

— А ты думаешь, он нам, евреям, нравится? Но мы хотим оставаться собой и готовы платить за это цену. Готова ли ты?

— Не знаю… — еще тише произнесла девочка.

Урок с равви Абоабом затянулся, потому что учителю с ученицей было так же интересно, как ей с ним. Мудрец спохватился, когда монастырский колокол зазвонил к вечерне, но не ушел, пока не закончил объяснять различие в написании рукописных и печатных букв-утиёт.

К началу литургии в честь Dies Sanctissimi Corporis et Sanguinis Domini20 Ленучча опоздала.

В маленькой церкви ждала радость. Праздничное богослужение вел отец Коданини, Ленуччин духовник. Он тоже захотел сделать своей духовной дочери подарок ко дню рождения!

Увидев девочку, аббат ей улыбнулся одними глазами. Момент был торжественный, строгий: освящение облаток, Тела Христова, и вина, Его Крови.

Ленучча подошла к причастию одна из первых.

— Поди с утра ничего не ела? — шепнул отец Коданини. — Съешь две и вот еще, спрячь в рукав.

Суя в рот облатку, потом вторую, легонько щелкнул девочку по носу, дал отпить сладкого вина. Сказал:

— Потом зайду. Только сначала поговорю с настоятельницей. Что-то неладно у нее тут…

Он был аббатом бенедиктинского монастыря Сан Джорджо, одного из главных в Венеции. То, что святой отец в такой день служит не в собственной величественной церкви, а в маленькой, безвестной обители, было для монастыря Святой Магдалины огромной честью.

Удивленная последней фразой, Ленучча впервые поглядела вокруг — до сего момента она внимала лишь молитвенному таинству.

Церковь действительно выглядела странновато. Плотно стоявшие монашки во главе с аббатисой смотрелись стаей ворон, опустившейся на цветочную поляну. Слева и справа, благочестиво сложив ладони, толпились нарядные молодые женщины, одна краше другой. Лицо у матери Эмилианы было тревожное, ресницы часто помигивали.

До конца церемонии было еще далеко. Предстояло праздничное гимнопение — отец Коданини привел с собой певчих: трех бородатых монахов в черно-белом бенедиктинском облачении и тоненького юношу-мирянина с каким-то нездешним, будто сошедшим с иконы лицом. Это солист, догадалась Ленучча. Должно быть, знаменитый певец, если падре пригласил его на праздничную службу.

Здесь она увидела, что кто-то машет ей от двери. Прищурилась — свечи горели ярко только близ алтаря — и обрадовалась. Ноннина! Тоже пришла!