Его сладкая девочка

Драгам Аля

Лихацкого застаю на кухне. Уже проводит инспекцию холодильника.

— Надо ключи отобрать. Ходишь, как к себе домой.

— К себе я не пожрать хожу.

— Не кормят твои девки?

— Скорее я их. — Сидит и сосредоточенно тыкает на экране телефона. С таким серьёзным видом он делает только одно – готовится кормить себя любимого. — А прикинь, когда-нибудь будет у меня жена. Приду с работы, а стол накрыт, вокруг меня суета. Может, и детей родим. Как у отца с матерью. Любить меня будет.

— Ты ж в сказки

не веришь.

— Злое ты существо, Егорушка. Дай помечтать на старости лет.

Дейв уже закончил оформлять заказ и развалился на диване.

— Не злое, а рациональное. Чего так быстро от девочки свинтил?

— Не напоминай, а? Выхожу из душа, говорю ей: «Садитесь, я вам рад. Откиньте всякий страх и можете держать себя свободно». А она пальцем у виска крутит. Я ей говорю, неуч, иди хоть омлет сваргань. А она ржёт и заказать пиццу предлагает. Нуууу… моя тонкая психика не выдержала. Домой цыпу отвез. С пиццей вместе.

— Тяжёлый клинический случай. Ну а Натаха тебя чем не устраивает? Жил бы уже с ней.

— Примерно та же хрень, соус другой. Инста, мода, косметика… — трет подбородок, — диеты еще. Вот все наши разговоры вне постели.

— Так тебя типа пожалеть надо?

— Типа того. Видосик давай включай. Сейчас вискарь возьму. Тебя жалеть будем.

Я сейчас в другом измерении нахожусь, не иначе. Моя ба… там точно она? Звука на улице нет, но и картинки хватает. Раз за разом прокручиваю то, как бабуля тянет девочку, как хватает сумку и трясет над плитками. Заплаканное ксюшино лицо намертво врезается в память. Бабуля… как после такого называть—то ее?!

Нет, объективно, я знаю, что бабушка могла подобное сотворить. Самому себе—то чего врать… Зная нашу семейную историю… Дед любил простую девочку, дочку домработницы. Но отец, мой прадед, надавил и нашли подходящую с точки зрения статуса жену. Долго Александр Клементьевич искал свою любимую, а нашел когда, уже в живых ее не было. Это еще до рождения отца история была. Но у ба пунктик на счет «простых». Однако одно дело знать, что может, а другое — видеть.

— Второй файл открывай. Сейчас еще веселее станет. — Давид щелкает мышкой, всовывая в мою руку стакан с алкоголем.

Плевать на голову и завтрашние последствия, сейчас нужно верное средство, чтобы на немного забыть увиденное.

— Рита, он невменяемый… — на видео кусок балкона, но звук в доме пишется прекрасно. Если бы не содержимое, можно было бы порадоваться отличной работе.

Слушаю о том, как Света будет страдать от моего увлечения поломойкой. Да—да, так и называют в разговоре Ксюшу. Мои ба и мама. Самые близкие женщины в жизни. В голове не укладывается.

Значит, все эти уколы и системы — только часть представления? Чтобы отвлечь глупого сыночка?

— Дейв, мне двадцать девять… что я не так делаю в жизни? Твои к тебе не лезут же?

— Мои — это мои.

У них другие методы воспитания. А ты прекрасно знаешь про свою мать. Школу вспомни. Сам говорил, что все увлечения выбирали родаки. Ты для них до сих пор тот школьник, за которого они выбирают. И со Светкой тебя по итогу тоже прижмут. Если не дашь отпор.

Слова, как гвозди, в крышку ящика. Друг во всем прав. А я потерял столько времени. Бежал, помогал, решал, поддерживал… ради чего? Ради того, чтобы узнать, что родные люди предали?

Слова деда становятся ближе и понятнее. Вряд ли он знал, но догадаться мог. Поэтому и завел тот разговор.

— Закусывай давай. Завтра будешь кулаками махать. А сейчас спать, Егорушка.

Давид, как заботливый родитель, подкладывает в тарелку куски. А я даже вкуса не ощущаю. Во рту скопилась горькая слюна, и проглотить ее не получается

— Да, мамочка.

— Папочка, бля. Девчонку искать будешь дальше? Или так, пропал уже интерес?

— Буду. Запала она мне.

Люблю ее, кажется. Но другу этого говорить пока не буду.

***

Басы долбят по барабанным перепонкам. После вчерашних открытий хочется лечь звездой и лежать. А мы сюда притащились.

— Как у тебя хватает сил после выпитого еще тусовать?

— Опыт, Егорушка. Опыт. Ну и тоска о прекрасном. Не смогу уснуть, зная, что где—то ходит та, которая слепит мне пельмешек.

— Ты сразу тогда к кладбищу рули. Там бабульки сердобольные пожалеют детинушку, накормят самолепными.

— Иди ты. Дай мужику помечтать.

— Тим с Артом скоро будут? — Потягиваюсь на барном стуле, чуть не пропахав носом. После выпитого до сих пор штормит. Или после увиденного.

— Тим не знаю. Как барышня отпустит. — С пониманием улыбаемся друг другу. Тимур наш пропал под каблуком. — А Арт писал, что попозже. С Илюхой на пикник завалился.

— Как у них с Инкой, не знаешь?

— Ровно все. Глядишь, скоро костюмы покупать попремся. Родители договорились, молодые не против. Артур вообще по жизни пофигист, в отличие от того же Тимура.

— Тим да, бунтарь. Как бы самому боком не вышло. А Север как, не в курсе? Вернулся?

— Умотал уже. С ним на днях виделся в офисе. Это ты у нас неуловимым стал. Что, кстати, решил с родней? Санкции будут?

— Не решил еще. Не хочу слышать про них. Надо успокоиться.

— Тоже верно. Дров наломать можно так… Короче, дружище, я пошел.

Давид уже минут пять кого—то выглядывает за моей спиной. Оборачиваюсь. Ну понятно. На этот раз рыженькая. Во вкусах постоянен, никаких брюнеток. Не любит он их.

Кручу бокал, когда сзади раздаются знакомые голоса.

— Киснешь?

— Привет. Да так…

— Я так, без прелюдий. Должен будешь.

На стойку ложится телефон.

— Ну, включай галерею, не тормози.