Его девственница
Шрифт:
– Ни хрена, Пьюрити, - говорит Луна. Она останавливается на секунду. – У тебя есть прозвище? Это как-то странно, называть тебя Пьюрити.
Если бы кто-нибудь другой так сказал, это было бы оскорбительно. Но Луна смотрит на меня так, будто только что спросила о погоде, вместо того, чтобы говорить о том, что мое имя странное.
Думаю, девушка не имеет понятия, что такое фильтрация речи. Она просто ляпает, что попадает в голову, а потом смотрит на тебя так, как будто это не должно было прозвучать оскорбительно.
Всего за две минуты, она сказала, что моя одежда заставляет меня
– Страннее, чем Луна Мун? – спрашиваю я.
Луна просто заливается смехом.
– Когда мне было тринадцать, я говорила всем, что меня зовут Джейн. Это на самом деле подкосило мою мать. Она сказала, что ни один ее ребенок не будет просто Джейн. Когда я начала носить рубашку-поло цвета хаки в школу, то ее реакция была сродни той, если бы я убила кошку или что-то типа того. Мой подростковый бунт был таким же, как и у других детей. Ох, ходить в школу… Моя мама была в ужасе от того, что я собиралась сделать прививку и пойти работать на Уолл-Стрит.
– Мой отец тоже думает, что школа – это работа дьявола.
– Ну, это то, в чем взгляды наших родителей схожи, - говорит Луна, делая паузу, оценивая меня. – Так теперь мне называть тебя амишкой?
Я снова смотрю на свое платье.
– Моя одежда настолько плоха?
– Ох, я тебя умоляю, - издевается она. – Я просто дразнюсь, Пьюрити. В случае, если ты не заметила, мое чувство юмора немного…
– Странное?
– Видишь? Ты понимаешь, - говорит она. – Я немного саркастична. И с твоей одеждой все в порядке. Твое платье милое, в стиле ретро.
Я стону. – Я выгляжу, как домохозяйка из пятидесятых?
Рука Луны прикладывается к подбородку, пока она оценивает меня.
– Да уж, определенно домохозяйка из пятидесятых. Если бы ты немного укоротила юбку и добавила макияж, ты вполне смогла бы выглядеть как сексуальная пинап-девушка.
Я стону снова. – Мне нужна новая одежда.
– Ой, пожалуйста. Пошли на хрен этих сучек, - советует Луна. – Кого волнует, что они думают? Если тебе нравится твой стиль, так сохраняй его.
– Я не уверена, что хочу сохранить его, - говорю я, выпуская раздраженный выдох. – Я совсем не уверена, что это действительно мой стиль. Просто это то, что мне разрешалось носить дома.
– Разрешали? – лицо Луны кривится.
– Мой отец довольно строгий, - признаю я. Мое лицо снова краснеет. – Он проповедник. Мне не разрешали носить что-либо нескромное, ну, или делать что-нибудь такое. Но это звучит хуже, чем было на самом деле…
Я останавливаюсь, рефлексивно оправдывая свое воспитание. Почему я пытаюсь защититься? Честно, было нелегко во многих вещах. И я даже не знаю, как объяснить это девушке, которая была воспитана мамой, которая позволяла ей носить все, что она хотела, и стричь волосы, как ей хотелось, и сделать татуировку с пирсингом, и вообще выражать себя любыми способами.
– Деевочка, - говорит Луна, протягивая слова. – Твой отец типа какой-то культовый лидер? Без обид,
Мое лицо краснеет от смущения. – Нет, - отвечаю я медленно. – Точнее, я так не считаю.
Но, правда в том, что я уже не первый раз слышу слова «культовый лидер» и имя моего отца в одном предложении. Однажды я подслушала, как городской библиотекарь миссис Купер, которая давала читать мне книги, которые не позволял мне читать отец, назвала его церковным культом. Она думала, что я в другой стороне библиотеки между книжными стеллажами, но я брела обратно, чтобы вернуть ей книгу, и она была в разгаре жаркой беседы с мистером Адамсом, который владел единственным магазином в городе.
Моему отцу не нравились мистер Адамс и миссис Купер. Он называл мистера Адамса распутником и настаивал, чтобы его прихожане никогда не ходили в его магазин, потому что они не должны потакать бизнесу неверующего. Я никогда не была уверена, почему убеждения мистера Адамса о Боге могли помешать управлять магазином, но для моего отца и членов его церкви, по-видимому, это имело решающее значение.
– Он проповедник, - запинаясь, объясняю я.
– Так он методист или баптист, что ли?
– Нет-нет, - отвечаю я. – Его церковь не является классической церковью или чем-то таким. Он всегда говорил, что основные деноминации стали слишком либеральными, поэтому он создал свою собственную церковь, с большим упором на патриархат…
Я останавливаюсь в середине своего объяснения, потому что это звучит очень странно, теперь, когда я говорю это вслух.
– Черт возьми, - запинается Луна, широко раскрывая глаза. – С еще большим упором на патриархат, чем обычно?
Думаю, меня сейчас вырвет. Мое лицо краснеет, и я не могу дышать. Это было гораздо менее унизительно, прежде чем я начала говорить об этом.
– Черт, я никогда никого не знала, кто бы был членом секты, - говорит Луна.
– Я не состояла в секте, - слабо протестую я. Термин звучит безумно и фанатично, поэтому он не может быть применен ко мне. Большинство людей, с которыми я выросла, были нормальными, верно?
Я имею в виду, это относительная норма? Полагаю, что так.
Боже мой, может быть, это правда была секта.
Этого не может быть. Секты не позволяют тебе уйти, а мой отец отпустил меня в колледж. Значит, он не может быть таким плохим.
Луна все еще смотрит на меня, как будто у меня три головы, так что, возможно, все так плохо.
– Было бы здорово, если бы состояла, - признает Луна, пожимая плечами. – И имею в виду, совершенно странно. Просто словно совершенно облажаться.
Я не могу не засмеяться. – Ты очень странная.
– Да, есть такое, - говорит она, соглашаясь. – Если ты не заметила, то мы обе такие. Это комната для чудаков. Может, нам стоит сделать отличительный знак на двери.
Она говорит это с таким невозмутимым видом, что на секунду мне начинает казаться, что она серьезно. Страх сжимает мою грудь при мысли о рекламе всему миру о том, что мы чудачки.
– Прими это, Пьюрити, - смеясь, произносит она, вставая с моей кровати.
– Принять что?