Эффи Брист
Шрифт:
Это ее словно наэлектризовало. Никакая Падуя и Виченца не шли с этим в сравнение! Эффи не любила вспоминать старое. Она стремилась к новому, к постоянной смене впечатлений. Но как будто тайный голос шепнул ей: «Берегись!» – и все же она спросила, несмотря на радостное возбуждение:
– Это придумал майор?
– Да. Вы знаете, сударыня, он единогласно избран в Комитет развлечений. Наконец-то можно надеяться на очень милую зиму в «Ресурсе». Он словно создан для этого.
– Он тоже будет играть?
– Нет, от этого он отказался. И, я должен сказать, к сожалению. Он ведь все может
– Тем хуже.
– Тем хуже? – удивился Гизгюблер.
– О, не принимайте моих слов всерьез. Это замечание означает, скорее, еовсем обратное. Конечно, с другой стороны, в майоре есть что-то властное, он любит навязывать свою волю. И придется играть, как угодно ему, а не так, как тебе самой.
Она тараторила, все более запутываясь в противоречиях.
«Неосмотрительный шаг» был действительно поставлен, и именно потому, что в распоряжении имелось всего четырнадцать дней (последняя неделя перед рождеством была не в счет), все напрягли свои силы, и результат был превосходен; участники, и прежде всего Эффи, пожали обильный успех. Крампас действительно удовлетворился только режиссурой и, насколько строг он был по отношению ко всем, настолько мало он подсказывал на репетициях Эффи. То ли Гизгюблер сообщил ему о разговоре с ней, то ли Крампас заметил сам, что она сторонилась его? Но он был умен и достаточно хорошо знал женщин, чтобы не мешать естественному ходу событий, который был ему более чем прекрасно известен из собственного опыта.
Вечером, после спектакля в «Ресурсе», разошлись поздно, и было уже за полночь, когда Инштеттен и Эффи вернулись домой. Иоганна еще не спала, чтобы встретить их, и Инштеттен, немало гордившийся своей молодой женой, рассказал горничной, как очаровательно выглядела госпожа и как хорошо она играла. Жаль, что он заранее не подумал о том, что и сама Иоганна, и Христель, и старая Унке, жена Крузе, прекрасно могли бы посмотреть спектакль с галереи для музыкантов. Там были многие. Затем Иоганна ушла, и усталая Эффи легла в постель. Но Инштеттен, которому хотелось еще поболтать, пододвинул стул и сел у кровати жены, нежно глядя на нее и сжимая ее руку в своей.
– Да, Эффи, это был прелестный вечер. Я получил большое удовольствие от милой пьесы. Подумай только, автор ее – советник судебной палаты, просто трудно поверить. К тому же – из Кенигсберга. Но чему я радовался больше всего, так это игре моей восхитительной малютки жены, вскружившей всем головы.
– Ах, оставь, Геерт. Я и так достаточно тщеславна.
– Пусть тщеславна, согласен. Но далеко не так, как другие. И это в дополнение к твоим семи добродетелям.
– Семью добродетелями обладают все.
– Просто я оговорился. Помножь их число еще на семь.
– Как ты галантен, Геерт. Если бы я тебя не знала, я бы испугалась. А может, за этим что кроется?
– У тебя нечистая совесть? Ты сама когда-нибудь подслушивала под дверьми?
– Ах, Геерт, я действительно боюсь. – И она села в постели, пристально глядя на него. – Может, позвонить Иоганне, чтобы она принесла нам чай? Ты так охотно пьешь его перед сном.
Он поцеловал ей руку.
– Нет, Эффи. После
– Ах, прошу тебя, Геерт, это тебе показалось. Бедная женщина! Я лично ничего не заметила.
– Потому что ты не видишь подобных вещей. Но это именно так, как я тебе говорю. Бедняга Крампас был страшно смущен, он избегал подходить к тебе и почти не смотрел в твою сторону. А это тем более странно, что он прежде всего дамский угодник, причем такие дамы, как ты – его слабость. И держу пари, никто не знает это лучше, чем моя малютка жена. Я ведь помню, какое поднималось стрекотанье, когда по утрам он приходил к нам на веранду, или когда мы проезжали вместе по берегу, или гуляли на молу. Все так, как я тебе говорю, сегодня же майора будто подменили: он боялся своей жены. И я не осуждаю его. Майорша – подобие нашей Крузе, и, доведись мне выбирать из них двоих, я не знал бы, на ком остановиться.
– Зато я знаю. Ведь они так различны. Бедная майорша несчастна, а Крузе – жуткая женщина.
– А ты за кого, за несчастную?
– Конечно.
– Ну, знаешь, это дело вкуса. Сразу видно, что ты еще не была несчастной. Впрочем, Крампас ловко обводит бедную женщину. Всегда что-нибудь изобретет, лишь бы оставить ее дома.
– Но ведь сегодня она присутствовала.
– Сегодня да. Иного выхода не было. Но, когда я договаривался с ним прокатиться к лесничему Рингу (он, Гизгюблер и пастор, на третий день праздника), ты бы только видела, с какой ловкостью он доказал жене, что ей следует остаться дома.
– Разве там будут только мужчины?
– Упаси боже. Тогда бы отказался и я. Поедешь ты и еще две-три дамы, не считая дам из поместий.
– Но это уж мерзко с его стороны, я говорю о Крампасе. Его тоже постигнет кара.
– Да, когда-нибудь постигнет. Но я считаю, что наш друг относится к тем людям, кто не ломает себе голову над будущим.
– Ты считаешь его плохим человеком?
– Не то чтобы плохим, пожалуй наоборот. Во всяком случае, у него есть хорошие стороны. Но он, как бы это сказать, наполовину поляк, и на него ни в чем нельзя положиться, особенно, если дело касается женщин. Прирожденный игрок. Но не за игорным столом, он – азартный игрок в жизни, и за ним нужно следить, как за шулером.
– Хорошо, что ты предупредил. Я буду с ним осторожней.
– Да, постарайся, но не подчеркивай этого: иначе получится хуже. Непринужденность – это всегда самое лучшее, а еще лучше, конечно, характер, твердость, но самое главное, чтобы душа была чиста.
Она посмотрела на него с удивлением.
– Да, конечно. Но не говори больше ничего, особенно того, что меня огорчает. Знаешь, мне кажется, будто наверху танцуют. Странно, что это повторяется. Я думала, ты только шутил.
– Как сказать! Нужно быть умницей, и тогда не придется бояться.