Эффект искажения
Шрифт:
Здесь до сих пор живут люди. На галереях полощется под ветром белье, скрипят, грозя развалиться под ногами обитателей, старые лестницы. Теперь на Миллионке, рядом с доживающими свой век стариками, селится богема. В дряхлых домишках устраивают мастерские молодые художники, открывают студии фотографы. А еще тут почему-то очень много кошек – наверное, им нравятся укромные уголки старого квартала. Они шныряют по бесконечным закоулкам, греются на солнце и орут по весне на полуразрушенных крышах, чувствуя себя полноправными хозяевами этого странного мирка.
И все же, все же… Сергей никому не рекомендовал бы заходить ночью на
Эта девочка на свою беду зашла. А скорее всего, ее привезли, чтобы убить вот здесь, в узком проулке между двумя глухими стенами домов… Сергей приехал сюда утром, едва рассвело. Сам ни за что не отыскал бы нужный угол в хитросплетении переходов, поэтому взял с собой Вовку. Друг поворчал для приличия, но к месту преступления провел. В проулке милиция уже прошерстила каждый квадратный сантиметр, глупо было бы надеяться после них найти что-нибудь важное. Но Сергей все равно стоял и смотрел на мерзлую землю и представлял себе лежащую на ней девушку.
– Что ты хочешь увидеть? – в который раз уже спросил Вовка.
Сергей неопределенно помотал головой:
– Володь, что там вообще, по этой девчонке?
– Оссеяну Марика, восемнадцать лет. Ушла в клуб и не вернулась.
– Какой клуб?
– «DSB». Девочка была готкой, пошла с друзьями на вечеринку готик-металл. Несмотря на дурацкий прикид, она из небедной семьи, да и родители со связями. Тревогу подняли с самого утра. А вечером ее нашли художники граффити. Они тут неподалеку стену размалевывали, провозились дотемна, потом посидели у друга в студии, попили пивка. Стали выбираться, ну и наткнулись…
– Получается…
– Ни хрена, факофф, не получается! – злобно рявкнул Вовка. – То есть хрень как раз и получается. Пока мы с бомжом воевали, девчонка была еще жива.
Сергей ничуть не удивился: он давно уже не верил, что старик – убийца.
– Как со свидетелями?
– Такая же, факофф, безнадега, как и в прошлый раз. Никто ничего не помнит, а в клубном компе очень вовремя жесткий диск загнулся. Такие дела. – Вовка набычился и с горечью признался: – Начальство рвет и мечет, весь отдел на ковер таскали. Журналюги панику разводят, а сверху давят. Говорят, из Москвы уже звонили, вдули по первое число. Приказано бросить все силы на раскрытие преступления. Как будто у нас этих сил немерено!
– А художников проверили?
– Проверили. У всех, как назло, алиби. В Уссурийске они все были в ту ночь. И есть, кому подтвердить. И местные, факофф, конечно, ничего не слышали и не видели. Окна-то сюда не выходят! – Вовка досадливо пнул обшарпанную стену.
– Опять ни одной зацепки…
– Есть одна, – оживился друг. – На пальце у девчонки огромная серебряная печатка. Череп, такой… с зубами. Видать, она сопротивлялась, дралась. И преступника поранила. На кольце осталась кровь и фрагменты кожи. Хотя бы будет, по чему идентифицировать, если поймаем урода.
Девушка сопротивлялась маньяку. И выражение лица… вот что не давало Сергею покоя. У Алисы лицо было умиротворенное, улыбающееся. А у этой девчонки – искаженное ужасом.
– Пора мне, Серега, – сказал друг. – Сейчас на летучке люлей получу, и вперед, к новым свершениям, факофф.
Вдвоем они выбрались из трущоб на Светланскую. Но Вовка наотрез отказался от предложения Сергея подвезти:
– Мне еще зайти кое-куда нужно, в магазин забежать, и все такое…
Сергей кивнул. Друг
Вовка торопливо попрощался и быстро ушел. Сергей постоял немного возле субарика – садиться в машину не хотелось. Его тянуло назад, на улочки Миллионки, как будто там осталось что-то важное, чего он не заметил, но обязательно должен найти. Он не стал бороться с собой и вернулся к месту преступления.
В который раз осмотревшись, удивился шуткам подсознания: ничего странного или необычного. Проулок как проулок – холодный, грязный и пустой. Мерзлая лысая земля без единой травинки, зато покрытая давним, слипшимся в плотный слой мусором, растрескавшийся, некогда рыжий, а сейчас черный то ли от старости, то ли от копоти давнего пожара, кирпич стен. Сергей задрал голову, всмотрелся в ветхие деревянные надстройки на крышах домов и огибающие их ржавые водосточные трубы. И там ничего не увидел. Прошагал из конца в конец проулка, развернулся, пошел обратно. Остановился на середине. Ничего и никого. Кроме черной кошки, которая, совершенно не боясь человека, медленно и вальяжно прогуливалась вдоль стены дома. Немного понаблюдав за нею, Сергей отвернулся. «Пора идти, – подумал он, – нет здесь ничего».
– Смертью пахнет… – прошептали за спиной.
Он резко обернулся. Кошки уже не было. А была сгорбленная старуха, такая дряхлая, что выглядела ровесницей Миллионки. Седые непокрытые космы паклей свисали вокруг худого лица. Крупный крючковатый нос, маленькие, глубоко посаженные тусклые глазки и склоненная набок голова делали бабку похожей на старую больную ворону. Наряжена она была на манер капусты: несколько выглядывающих одна из-под другой разноцветных юбок, спортивная куртка, поверх нее – щегольская жилетка, отороченная по вороту облезлым мехом. На плечах лежала цветастая шаль. На скрюченных артритом руках красовались водительские кожаные перчатки без пальцев.
– Смертью пахнет, – громко повторила старуха неожиданно сильным, басовитым голосом. – Умерла девка-то…
– Вы что-то видели, бабушка? – осторожно спросил Сергей.
Он боялся поверить такой удаче: нашлась свидетельница преступления! Правильно боялся.
– Почему видела? Я и сейчас ее вижу, – заявила бабка, подходя ближе.
От нее пахло пряными специями, плесенью и тленом.
– Вот же она лежит. – Старуха ткнула корявым пальцем себе под ноги. – Че-о-о-о-рная… и одежа на ней черная. И волосы черные, и кожа смуглая. Только душа светлая, ходит вокруг, плачет, мается. А девка лежит. Голова закинута, горло разорвано. Лицо-то скривила… в страхе померла. Видела она, видела. Другие тоже видели, да не поняли. А эта сильная была, наша… Потому и поняла, и дралась даже. Да поздно. Не сразу освободилась душенька, а когда освободилась, уж поздно было.
Опять сумасшедшая. Не много ли их вокруг этого дела? Тем не менее Сергей внимательно слушал старуху. Может, та и была не в себе, но совершенно точно описывала жертву. Значит, свидетельница. Но как такую опрашивать? Слово правды – три слова бреда. Он честно пытался вычленить из потока бессмыслицы крупицы информации.
– Много смертей. Еще больше будет. Он во вкус вошел, Зверь-то. А ты его не ищи. Все равно не найдешь. Ты вон какой: плечи широкие, лицо доброе, глаза светлые. Красивый… другую встретишь. А ту отпусти, красивый. Беду накликаешь.