Эффект бабочки
Шрифт:
Вздыхаю, скрывая улыбку. Сушковы почему-то очень ведутся на пропаганду — что старший, что младший. Только если старший смотрит исключительно Киселёва и искренне уверен, что в Европе едва ли не постоянно гей-парады проходят и мигранты немок скопом насилуют, то у Сашки ситуация с обратным знаком.
— У нас остановишься, — уверенно приказал дядя Ваня, — всё не в гостиницах жить! Знаю я эти гостиницы! Цены ломовые, а сервис поганенький.
Снова вздыхаю, родственник искренне уверен, что стоящий в зале промятый диван, в качестве кровати много лучше койки в хостеле. И
Неудобства это в общем-то мелкие, несколько дней можно потерпеть неудобную ночёвку и вечные разглагольствования Сушковых на тему Европу. Один с апломбом о гей-парадах, второй о путешествующих по миру европейских пенсионерах. Родня всё-таки…
— … ну ещё блинчик! Так мало съел!
— Не могу, тёть Марин, тороплюсь! — Выскакиваю за дверь толком не обувшись и обуваюсь уже там, прыгая на одной ноге.
Сашка выходит, посмеиваясь, южное хлебосольство матери, уроженки одной из станиц Краснодарского края, переходит порой все границы. Она искренне уверена, что я там в Европах одними полуфабриками питаюсь да дрянью пластмассовой, и полное впечатление — хочет меня накормить за все годы недоедания.
Сашка пока ещё не расплылся, но животик намечается солидный. В мать пошёл.
Да и тётя Марина… помню её ещё тонкой и звонкой, реально красивой ведь женщиной была. Не модель, но на фотомодель вполне тянула, только б ноги чуть длинней. Лицо сердечком, удивительно чистая и гладкая кожа, зелёные глазищи и медно-рыжие волосы.
А сейчас? Жопа и отсутствие талии — ладно, кому что нравится. Но вот лицо… точёное сердечко осталось, только вот к нему щёки приделали. Смотрятся они как-то отдельно и необыкновенно карикатурно, неприлично даже — будто человеческое лицо из задницы выбирается.
Впрочем, не осуждаю, это их жизнь. Дядя Ваня и на улицах взглядами провожает таких разъевшихся, что на их фоне его супруга прямо-таки фитоняшка! Да и вес свой она носит легко, не жалуясь ни на сердце, ни на суставы.
— Ну что, по местам боевой славы? — Громко интересуется Сашка, тяжело отдуваясь у подъезда.
— Спортом пора снова заниматься, — тыкаю его в надувшееся после сытного обеда брюхо.
— Некогда, — кисло ответил кузен, лениво отмахиваясь, — знаешь, сколько времени КВН занимает? А я ведь ещё учусь сам. Ну… по своей специальности, как экономист. Всякие там этнографии как КВНщик, оценки ставят, а сам даже на лекциях не бываю. Ха! Даже преподов некоторых не знаю, как зовут!
— Хоть пробежки, — говорю уже мягче, — КМС ведь по дзюдо, и куда всё ушло!?
— Пробежался тут, — хмыкнул Сашка, наклоняя голову и показывая шрам на затылке, — видишь? Аккурат на второй раз и подловили. В полиции даже заявление брать не хотели — дескать, а не сам ли ты поскользнулся?!
Открываю было рот… и тут же закрываю его. О полиции российской и немецкой я знаю много, но знания эти несколько специфичны, объясняться никакого желания.
Потусовались с Сашкой, но через пару дней он уехал на сборы… или как там у КВНщиков?
Ашот
Слегка прикрыв глаза, наблюдаю за владельцем заведения, вспоминая досье.
Пятьдесят восемь лет, вдовец, шестеро детей, четырнадцать внуков. Официально — владелец кафе, неофициально один из авторитетных людей армянской общины Москвы. Не законник, а посредник и иногда решала.
— Ашот-джан, — окликаю армянина, проходящего мимо столика, — барев дзес [156] , дорогой!
— Барев дзес, — поворачивается тот, улыбаясь. Глаза настороженные, внимательно шарят по моему лицу.
— Антон-джан, дорогой! — Узнал наконец меня, — сколько лет, сколько зим! Какой большой стал, настоящий мужчина! Где пропадал, дорогой!? Старый Ашот волновался за тебя.
— Какой же вы старый, дядя Ашот? — смеюсь я, выдернутый из-за стола и прижатый к жирной груди крепкими руками, — вы же армянин, долгожитель по определению! Что такой пятьдесят восемь лет для вас? Фу… дым! Дунул и нет! Так, юность только-только кончилась!
156
[156] Приветствие на армянском.
Смеётся, выпуская наконец из объятий.
— Сам-то где, дорогой? — Голос полон искреннего участия и радости встречи.
— В Германию уехал, — не думаю скрывать, — и вовремя, сами знаете.
— Да, да, — кивает тот головой печально, — нехорошо тогда с мальчиками… Но что говорить, муслимы все такие!
— Не все, дядя Ашот, — улыбаюсь.
— Ты ж немец теперь, — смеётся тот заливисто, — вам положено быть толерантными!
— Не без этого, дядя Ашот, не без этого, — смеюсь в ответ.
— Фрунзик! — Орёт владелец заведения, — стол накрывай, еду-вино неси! Гость ко мне пришёл, радость у меня!
Посидели неплохо, перезнакомился с массой родственников Ашота, в основном улыбчивыми крепкими парнями с цепкими взглядами бывалых вояк. Подозреваю, что большая часть если и родственники, то колене этак в двенадцатом… Хотя кто знает, как там у армян? Никогда не интересовался.
— Как там наши в Германии, сталкивался с армянской общиной? — Интересуется один из родичей.
— Сталкивался… — делаю вид, что спохватываюсь, — дядя Ашот, Ваник из Берлина привет вам передаёт. Он сказал, что вы знаете старого хромца.
— Ваник? — Ашот замер на секунду, заледенев глазами, но почти тут же отмер, — а… хромой. Знаю, знаю. Говоришь, привет передаёт? Где познакомились-то?
— Случайно в общем-то. Я русский немец, он русский армянин, земляки практически! Языками зацепились, в свою фирму зовёт.
— В фирму? Тут подумать стоит, — показалось, что в голосе у Ашота мелькнуло предостережение.