Ее темные крылья

Солсбери Мелинда

Я сделала это.

Я встаю и поворачиваюсь к Бри.

Мы смотрим друг на друга среди развалин моего сада.

— Зачем ты сделала это? — говорю я. — Не тут. Почему Али?

Бри смотрит на меня вяло.

— Вот, в чем дело, Кор. Я знаю, что должна сказать, что любила его. И что не хотела, чтобы это случилось. И что я пыталась это остановить. Но это не так. Я не любила его и не пыталась это остановить.

— Так должно стать лучше? — поражаюсь я.

— Нет. Просто я не вижу смысла врать тебе.

— Тогда для чего

все это было?

Она издает невеселый смешок.

— Потому что это было лето, нам было по семнадцать, и у меня ничего не происходило. Я всегда думала, что то лето будет лучшим в моей жизни, но, пока мы не прыгнул в море — помнишь? — так не было. Это было гадкое лето на гадком Острове. И когда мы прыгнули, я поняла, что, если хотела, чтобы лето было лучшим, нужно приложить усилия. И когда Али поцеловал меня…

— Он поцеловал тебя? — перебиваю я.

Она кивает.

— Я бы никогда не поцеловала его первой.

Я приподнимаю бровь.

— Правда. После тюленя…

Я знала это.

— Мы схватились друг за друга, ведь были взволнованы, и он поцеловал меня. Я оттолкнула его. Потом пришла ты, и я пыталась забыть об этом, но не могла. Я, правда, пыталась. Но я написала ему. Я сказала себе, что скажу ему, что это не повторится, но… это началось.

Я гляжу на нее, не могу поверить в то, что слышу.

— Так ты отбросила нашу дружбу и растоптала отношения, потому что тебе было скучно?

— Нет, потому что у меня не было ничего, а у тебя — все, и я хотела хоть раз чего-то.

Я лишена дара речи, рот широко раскрыт.

— У тебя был папа, — продолжает Бри, — который давал делать все, что ты хотела, в саду, рыть там, строить, и Мерри, крутая, относящаяся к тебе как к личности, и у тебя был Али. Тебе нравилось на Острове. Все было просто для тебя. Ты хочешь быть веганом: хорошо, папа просто заказывает тебе особую еду с континента, нет проблем. Ты не будешь пить воду: ладно, они добудут воду в бутылках из источника только для тебя.

Ее лицо становится уродливым, а голос — горьким.

— Ты хочешь, чтобы друзья остались — ладно, они пойдут в паб, чтобы весь дом был твой, оставят деньги для доставки, если не захочется готовить. Ты пробиваешь уши и оказываешься под домашним арестом на неделю за то, что сбегаешь. Я делаю так и оказываюсь под домашним арестом на все каникулы, и моя мама отцепляет их с моих ушей плоскогубцами, потому что не может понять, как открутить шарики.

— Но у тебя были серьги, — в ужасе говорю я. — Я видела в школе.

Она закатывает глаза.

— Я все исправила булавкой за ночь до этого, чтобы ты не знала. Я украла мамины серьги-кольца с двадцать первого дня рождения. Тебе можно было носить одежду, которую ты хотела, завести парня, а я даже волосы не могла обрезать. Моя мама все еще наряжала меня, Кори. Она покупала мне платья, будто я была куклой.

Я мотаю головой, потому что это не правда, это не может быть правдой. Я знала бы, ведь она была моей лучшей подругой, а лучшие друзья все рассказывают друг

другу.

А потом я думаю о местах, куда мы ходили. Всегда мой дом, мы не оставались на ночь в ее доме. Бухта. Храм. Места, где нас не увидели бы. Красила ногти в красный, приходя в мой дом, а потом снимала лак перед тем, как уходила.

Я не знала.

— Я думала, будет лучше, когда родятся мальчики, но не стало, — заканчивает Бри.

— И потому ты спала с моим парнем? — говорю я.

— Я просто хотела что-то свое. И я знаю, что он не был мой, — говорит Бри раньше меня. — Я хотела ощущать себя нормально, и пару месяцев так было. У меня был парень, я обрезала волосы, и я рада, что сделала это, потому что потом я умерла. Я не могу жалеть, Кор. Прости, я ранила тебя, но я не жалею. Потому что я хотя бы немного пожила.

Я вдруг ощущаю стыд и вину. Я подхожу к ней, опускаюсь на землю. Через пару секунд она садится лицом ко мне.

— Я не хотела, чтобы ты узнала. Я думала, что могла удержать вас обоих, а потом Али стал странно себя вести, говорить о разрыве с тобой, и ты поняла, что что-то происходило. А потом было поздно.

— Что сказала твоя мама? — спрашиваю я. — Когда узнала?

— Она отступила, — говорит Бри. — Мы сильно поругались, и она сказала мне порвать с ним, а я не могла, иначе все было бы зря, и она пригрозила отправить меня на континент, к кузенам, и я сказала ей, что тогда не вернусь. А потом она сказала, что ладно, потому что мы закончили. И это был наш последний разговор с ней перед моей смертью.

Я хочу плакать.

— Она даже не смотрела на меня. Папа не дал ей отослать меня, и она делала вид, что я не существовала. Потому я сделала это, — она тянет за волосы. — Чтобы вызвать реакцию. Она, наверное, рада, что я тут.

Я думаю о том, как она склонялась над могилой Бри, повторяя «прости», об одеяле в гробу, и я знаю, что это не так.

Какой беспорядок.

— Что теперь? — спрашивает Бри смиренно. — Ты станешь монстром и порвёшь меня? Я бы хотела покончить с этим.

Я не хочу становиться монстром. Я могу попытаться превратить ее в растение. Может, в монстеру. Это ее разозлит. Но я глубоко вдыхаю, понимаю, что не хочу. Ни на миг.

— Миг прошел.

Она почти улыбается.

— Так ты богиня? — спрашивает она.

Я смотрю на нее краем глаза.

— Ты знаешь меня, я получаю все. Для меня все просто.

Она улыбается.

— Ты тут из-за меня. В Подземном мире, — уточняю я. Важно сказать ей. — Я пожелала тебе смерти на Фесмофории, и Аид исполнил желание.

— Это не правда.

— Правда.

— Нет, я не отрицаю, что ты желала этого. Я знаю, я ощущала это каждый раз, когда видела тебя. Но, когда попадаешь сюда, как человек, нужно ждать, чтобы судьи решили, куда тебе идти, нужно ли тебе к Фуриям. Пока ждешь, тебе читают твою судьбу от начала до конца. Мне было суждено умереть в ту ночь. Это было написано до моего рождения, — она мрачнеет на миг. — Так что ты не убила меня. Мне было суждено утонуть в семнадцать. Тебе повезло, что так совпало. Прости, если это разочаровывает тебя.