Ее темные крылья
Шрифт:
Оракул молчит, наливает себе.
— Но я там другая, — клыки, когти, почти крылья. Тьма в венах. Тьма в сердце. — Фурии говорили, как ты: Вестница Смерти. Так и они звали меня. Как я могу быть Вестницей Смерти, когда я выращиваю? Это противоположность смерти.
— Как у меня может быть три лица? Как Гермес может ходить во снах? — она осушает чашку, пытается наполнить ее, шипит, когда во фляге ничего больше не оказывается. Я протягиваю свою чашку, и она берет ее.
Я пожимаю плечами.
— Я просто хочу знать, какая я, — говорю я.
— Ты
— Гермес сказал, ходить между ними сложно. Что нельзя принадлежать обоим мирам по-настоящему.
— Я справляюсь. Но, в отличие от нашего серебристого друга, я приняла свою роль в жизни.
Она смотрит на меня, осушает мою чашку водки, опускает. Чашки, фляга и бутылка уходят в ее карман. Посыл ясен: мы закончили пить.
— Что мне теперь делать? — спрашиваю я.
— Я говорила, ты получишь ответы, когда оплатишь долги. Они оплачены?
Нет. Еще нет.
Оракул больше ничего не говорит, тихо поправляет шарф на плечах, и ее собака встает, понимая все по ее телу. Она низко кланяется мне, и я провожаю ее взглядом, а она идет по могилам, собака — за ней. Она отбрасывает три тени, и я думаю о Тройке Кубков. Потом о Тройке Мечей. И, наконец, Правосудие.
Когда Оракул пропадает из виду, я сажусь на могилу Бри, беру розы из вазы. Они обмякшие, когда я сжимаю головки. Лепесток падает на мое колено, и я смахиваю его. В этот раз я держу глаза открытыми, направляя немного силы в розы. Я смотрю, как они выпрямляются, цветы становятся упругими, цвет насыщается. Это странно видеть, будто видео ускорено, но это настоящее, происходит в моих руках. Когда розы идеальны, я ставлю их в вазу, оживляю цветы вокруг них, делая и их ярче. Миссис Давмуа удивится, когда придет заменить их.
Я запускаю пальцы в землю немного, зная, что где-то подо мной гроб Бри. Она сама не в нем, но все же. Я думаю о том, как она выглядела в Подземном мире, изящная и тусклая в платье, и меня поражает, что наряд похож на бесформенные платья, которые ей покупала ее мама. Она точно это заметила, и ей не нравится это, и я жду, что обрадуюсь, что ей не по себе, но я ощущаю только слабый укол чего-то, похожего на защиту, но это может быть и что-то другое. А потом я думаю, как она боялась, когда я изменилась, будто она меня не знала. Я снова задаюсь вопросом, какая я. Что дальше будет со мной.
На Острове звонит колокол, созывая всех в школу. Я встаю, хочу пойти домой, но застываю, увидев миссис Давмуа.
Она стоит на входе в кладбище с охапкой цветов, говорит со жрицей Логан, и я тут же пригибаюсь, ладони липкие, сердце колотится. Я не могу видеться ее, не могу говорить с ней. Не после всего произошедшего.
Я опускаюсь на землю, ползу как можно быстрее к ряду кипарисов, ныряю за них и медленно встаю. Я выглядываю из-за ствола, жрица обнимает миссис Давмуа и отпускает ее.
Бри смеялась над матерью, спрашивая, где она была, когда произошел феминизм, потому что миссис Давмуа нравится носить
Она прислоняется к надгробию дочери, и все во мне сжимается, когда я думаю о себе и Оракуле, пьющих там водку минуты назад.
Я смотрю, как миссис Давмуа разглядывает цветы в вазе, опускает те, что принесла, рядом с ними. Она берет те, что я исправила, добавляет их в новый букет, смешивает их. Они не хотят умещаться в вазу, но у нее получается. Я смотрю, как она подливает масло в лекифос, наливает немного на землю.
Я смотрю, как она ломается.
Она сжимается, обнимая себя, падает на колени у могилы Бри. Сначала она не издает ни звука, напоминает теней, как они плачут, но потом я понимаю, что она что-то говорит, через миг я слышу четко: «Прости». Она извиняется снова и снова, говорит это в землю над Бри.
Я не могу это терпеть. Я ощущаю ее горе — ее опустошение — отсюда. Я хочу сказать ей, что видела Бри, и она была в порядке, но это было бы неправдой и не помогло бы. Я ухожу за деревьями по склону холма. Я поворачиваю к дому папы, замираю и шагаю в другую сторону.
Сначала я иду к озеру, где Бри умерла. Кто-то рыбачит вдали: Том Крофтер, наверное, хотя сложно понять за рыбацкой экипировкой. Тот, кто там, машет рукой, и я машу в ответ, потому что знаю всю жизнь. Я иду к месту, где нашли Бри, и там не видно, что она умерла там. Нет следа, знака, таблички, цветов. Зеленые и высокие камыши, а в воде я вижу головастиков. Мы когда-то садили в банку нескольких. Ничего путного не вышло.
Я иду к полю, где проводили Фесмофорию, но не вхожу, замерев, когда стадо коров повернулось ко мне. Я слышала, что коровы пугаются, если появляешься в поле зрения, потому что плохо воспринимают глубину, и нужно идти медленно и часто замирать, чтобы они поняли, где ты. Мы пробовали это, мы с Бри, на этом поле. Может, даже с этими коровами. И они не растоптали нас, значит, это была правда. Или нам повезло.
Дальше я иду в лес, где мы играли в Невест Артемиды. Я иду к нашему дереву, но не вижу гамадриаду или что-то еще, даже белку. Лес прохладный и тихий, пахнет зеленью и влагой, и я вдыхаю как можно глубже, пытаясь запомнить запах, звук ветра среди листвы.
Тогда я понимаю, что прощаюсь. Что, покинув дом папы, не зная этого, я была в последнем туре по моей старой жизни, прошла по Хай-стрит, у школы и кладбища, у озера и поля. Я думала, что хотела вернуться, но тут понимаю, что не могу. Остров теперь не мое. Я не понимаю, кто я, но я знаю, что я — не девушка, живущая на Острове на краю мира. Уже нет.
Подземный мир — самое уродливое место, что я видела. Без звезд, облаков, травы, деревьев. Но я могла изменить это. Я могла покрыть все цветами. Я могла изменить его. Мы могли это сделать.