Ее темные крылья

Солсбери Мелинда

Я киваю. Я будто сделала что-то неправильно, но не знаю, что. Это просто семена.

— Ты знаешь, что они не вырастут тут, — говорит она, и я снова киваю.

— Знаю. Я просто показала.

Она снова сморит на Алекто, и что-то темное проходит между ними.

— Ешь, — говорит она, вручая мне мешок еды, и я ем, хотя желудок сжимается, я достаю еду под ее внимательным взглядом.

Той ночью, когда они ухаживают друг за другом, я вижу, как Алекто кривится под руками Мегеры, но она не кричит, не спорит, терпит стоически наказание, как все тени.

Я не засыпаю

первой из-за напряжения, кожа натянута от чувства, что мне нужно быть осторожной, что что-то будет. Мегера возвращается в свою нишу, а Тисифона — в свою, но Алекто остается со мной, и когда я сжимаюсь на одеялах, она ложится рядом со мной, и мы лицом к лицу. Она кажется так человеком, ее перья похожи на волосы.

Мы с Бри спали так, вдвоем на моей узкой кровати. Мы начинали спиной к спине, а потом одна из нас говорила что-то глупое или гадкое, поворачивалась, потом другая разворачивалась, и начиналась болтовня.

Слушай. Ты лучше поцеловала бы Тома Крофтера с языком или смотрела бы, как твой папа принимает душ?

Боже, Бри, что с тобой?

Я бы лучше посмотрела на твоего папу.

Замолкни сейчас же.

Что? Твой папа горячий. На все сто.

Клянусь Зевсом, я тебя побью.

Не верится, что ты не хочешь меня в мачехи.

Ты не в себе. Я не могу даже смотреть на тебя сейчас.

Темно, ты все равно не увидишь меня.

Ты будто сияешь во тьме.

Это ты так.

Я скучаю по своей кровати. Скучаю по папе и Мерри, по дому. По своему саду.

— Ты увидишься снова с Аидом? — шепчу я. — Скажи ему, что мне жаль, что я была груба с ним. Что я извиняюсь за все.

— Не переживай, — говорит Алекто, тихо, как ветер. — Утром все будет хорошо. Все будет забыто.

Я не верю. Я опускаю ладонь между нами. Алекто с любопытством смотрит на нее, а потом сжимает.

— Почему она так злилась? — говорю я беззвучно, помня, что другие Фурии близко, и фонового шума в Эребусе нет.

Алекто смотрит на меня и качает головой едва заметно. Я не знаю, означает это «Я не знаю» или «Не здесь, не сейчас».

Я не успеваю заговорить, она прижимает рот к моему уху и шепчет:

— Что это было бы? Если выросло бы?

Чудо. Потому что тут ничего не растет. Ничто тут не процветает.

17

ЭРОЗИЯ

Следующим утром атмосфера тонкая, как стекло из сахара, хрупкая, и я знаю, что Алекто ошибалась:

все не в порядке.

Мегера приносит мой завтрак, и она улыбается, вручая его, ее змеи спокойно свернуты, языки медленные, глаза прикрыты. Она протягивает каждое блюдо мне, будто вижу еду впервые, хотя это просто фрукты и лепешка. Это напоминает мне маму Бри, когда она и Бри ссорились. Она вела себя так, словно все было в порядке, превращала заботу в оружие. Ах, Кори, я так рада, что ты тут. Будешь сок? А торт? Я сделала его для Бри, но она решила, что не ест шоколад. Мне не нужно было, чтобы Бри говорила, что они поссорились. Это было ясно.

— Ешь, — улыбка Мегеры — одни клыки.

Я ем.

Я побывала в ванной, а потом жду Алекто, которая все еще в ее нише, шепчется с Мегерой и Тисифоной, и у меня снова возникает странное ощущение, что что-то грядет. Они перестают говорить, поняв, что я там, и Алекто слетает, подхватывает меня и покидает Эребус.

— Все хорошо? — спрашиваю я, когда мы покидаем горы.

— Конечно, — говорит она, но так, будто это «нет», как я говорила, что все в порядке, когда спрашивали Астрид или Мерри.

Я проверяю, что другие Фурии не слышат, когда спрашиваю снова, почему Мегера так злилась из-за семян. Я могу думать лишь об австралийских обычаях злиться, если попробуешь принести яблоко с самолета, они боятся, что сильные виды нарушат экосистему. Но в Подземном мире нет экосистемы, нечего убивать или подавлять. Ничего нет.

Алекто долго медлит, а потом говорит:

— Ты должна понять, до того, как это место было его, оно было нашим. Мы были тут задолго до Титанов, которых он и его родня свергли. Мы появились, когда это был Тартар — существо и земля, в одном. Мы не могли никуда пойти, пока олимпийцы не поделили мир на три части. Все победителям. Наш дом. Наш мир.

— Мне жаль, — говорю я, но ощущаю себя глупо, ведь этого мало.

Алекто склоняет голову и летит низко над Ахероном, и я смотрю на наше отражение в мутной воде.

— Когда это был Тартар, мы двигались по Гее, Понту, Никс и Урану. Потом родились Титаны, и они приняли плотный облик, как и их отпрыски. После этого — из-за этого — то, что мы знали, становилось все меньше и стало этим. Мы стали нами, привязанными к форме и цели, пойманные на земле мертвых, построенной на наших костях.

— Вы не всегда были Фуриями? — я пытаюсь представить их, пока она описывает, расплывчатыми и меняющимися, но они так связаны в моем разуме со змеями, медной чешуей и перьями, что я не могу это сделать.

Алекто качает головой.

— Мы существовали раньше, чем появились люди, которых нужно было наказывать. Мы такие сейчас, потому что олимпийцы создали людей. Наши тела получили по две руки и ноги, наш дом превратился в дом для их мертвых, и мы стали судить их. Когда-то мы были хозяевами, теперь мы — слуги. Как видишь, семена лучше не упоминать. Или что-то из твоего мира. Это напоминает Мегере, кто мы есть и кем были. Что мы потеряли и как. Моя сестра не будет рада, пока не будет справедливости.