Джума

Зурабян Гарри

Кивнув Ларисе, Гурьянов направился к выходу. Кейн, сказав несколько ободряющих и благодарственных слов, поспешил за ним.

Эту "охоту" в Забайкалье, Ричард Кейн запомнил на всю оставшуюся жизнь. И каждый раз испытывал ледящий, пронизывающий ужас, вспоминая остекленевшие, безжизненые глаза Сержа Рубецкого...

... Когда все формальности были улажены, он в нерешительности взглянул на стоящего перед ним человека, одновременно желая и боясь задать ему вопрос. Тот глянул искоса и вдруг, приветливо и широко улыбнувшись, проговорил:

– Пройдите, пожалуйста, в соседнее помещение. Вас там ждут.

Он вошел и вновь

увидел сначала глаза, все это время не дававшие ему покоя. Они стояли и смотрели друг на друга. И каждый из них, наверное, впервые в жизни не знал, как поступить. У обоих в руках были небольшие пакеты. Они шагнули навстречу друг другу и обменялись ими.

– Кленовый сироп, - сказал Кейн.

– Таежная настойка, - эхом ответил ему Гурьянов.

И Ричард Кейн решился:

– Ответьте мне, зачем вы это сделали? Это же ваш единственный сын! Ведь так... Мишель?

– Как вы догадались, Ричард?

– Глаза, Мишель. Можно изменить имя, лицо, но невозможно изменить душу, глядящую на мир глазами человека. Душа - это область Божественной хирургии.

Мишель Рубецкой отвернулся, глядя на залитое дождем летное поле.

– Вы спросили, Ричард, зачем я расстаюсь со своим единственным сыном?
– Он резко развернулся и с невыносимой, щемяще-пронзительной тоской посмотрел на Кейна: - Мой отец родился в России, но большую часть жизни прожил в Канаде. Я родился во Франции, но большую часть жизни прожил в России. Серж родился в Канаде и я просто возвращаю ему Родину... потому что слишком хорошо знаю, что такое быть "лицом другой национальности". Этот мир далек от совершенства и мы еще не скоро поймем, что главное в нем - ни золото, ни идея, ни высшая власть. Все гораздо проще, Ричард: есть мужчина и женщина, их любовь и их дети, их Дом. И все это - на единой планете Земля...

Кейн стоял молча, пытаясь понять этого человека. И напоследок спросил:

– Мишель, что стало с Элеонорой? Она... погибла в той катастрофе?

– Ее переправили вместе со мной. Она умерла четырнадцать лет тому назад.
– И тихо добавил: Это нельзя назвать болезнью, она просто угасла... от тоски и одиночества.
– Он взглянул на часы: - Вам пора, Ричард.

Прощание получилось сухим и натянутым, даже несколько протокольным и официальным. Но в дверях Кейн все-таки обернулся:

– Мишель, вас завербовали во время войны? Это была многоходовая комбинация?

– Меня не надо было вербовать, Ричард: я всегда был русским.

– А как же те, кто погиб в катастрофе? Это были... ваши люди?

– Ричард, вы ведь тоже ходили во время войны в составе конвоев. И знаете, что кто-то всегда оставался и погибал, чтобы караван смог идти дальше.

– Я понял вас, - кивнул Кейн и виновато взглянул на своего визави: Вы позволите последний вопрос?

– Это почти интервью, - улыбнувшись уголками губ, иронично заметил князь Мишель Рубецкой.
– Спрашивайте.

– Ваш отец, князь Рубецкой, знал правду о вас?

– Слава Богу, нет. Он бы проклял меня, - глядя в упор на Ричарда, жестко произнес Мишель.
– Князь Сергей Михайлович Рубецкой считал, что присягу мужчина дает только раз в своей жизни. Я давал ее дважды.

– Кажется, я понял почему вы хотите, чтобы Серж вернулся в Канаду... задумчиво проговорил Кейн.

– Прощайте, Ричард, - голос Мишеля слегка дрогнул и он поспешно отвернулся к окну.

"Он -

сильный и мужественный человек, - подумал Кейн, выходя, - но такие люди, как правило, и самые несчастные на земле. Они многое в этой жизни поняли, но сами вряд ли способны обрести понимание со стороны других людей..."

Глава двадцать четвертая

Он отпустил водителя и, не дожидаясь лифта, чуть ли не бегом поднялся к себе на этаж. Быстро открыл квартиру, вошел, захлопнул дверь и только тогда позволил себе расслабиться. Впрочем, до полного расслабления было еще бесконечно далеко... Удар, который он получил на днях, нельзя было компенсировать ничем. С его точки зрения, невольно напрашивался и подходил лишь один вариант - тот, единственный и беспроигрышный, который он не раз уже с успехом использовал: МЕСТЬ.

– Такое...
– проговорил он, крепко закрыв глаза и со свистом пропуская сквозь зубы воздух и слова, - ... Такое смывается только кровью... твари! Вы слышите, твари, я не успокоюсь, пока вы все дышите со мной одним воздухом, ходите по одной земле, смотрите на этот белый свет. Кровью, только кровью...
– шептал в исступлении Борис Николаевич Родионов.

Он разделся, прошел в кухню, открыл холодильник, забитый всевозможными деликатесами и, расшвыривая их, достал презентованную кем-то литровую бутылку "кедрача". Взял стакан, налил половину, выпил одним махом и с лицом, перекошенным ненавистью и гневом, с силой запустил опорожненным стаканом в стену. Брызнувшие во все стороны хрустальные капли, как крошкой льда запорошили пространство кухни, игриво переливаясь в лучах солнца и своими радужными, яркими бликами весело насмехаясь над Борисом Николаевичем.

Он, уже чуть успокоившись, достал второй стакан, наполнил содержимым на треть, приготовил чисто символическую закуску и лишь тогда степенно сел за стол, облокотившись спиной о стену и положив на соседнюю табуретку ноги. Он мечтал сегодня напиться. Страшно, жутко - до умопомрачения и до состояния невесомости, если подобное, конечно, возможно. Он знал, что возможно.

Родионов два часа назад вернулся из Москвы. Всю обратную дорогу он ждал, когда, кто и как его ликвидируют. Он настолько свыкся с этой мыслью, что в какой-то момент уже перестал вдрагивать от каждого шороха и бояться каждого скрипа. Им овладело то странное состояние, которое человек, порой, испытывает у порога зубодробильно кабинета. Оболочка уже давно под прессом страха и ужаса превратилась в рыхлую, желеобразную массу, но внутренне, напротив, все закаменело и затвердело, как смола за миллионы лет.

А потом он понял, что кому-то еще нужен. Что кто-то не поторопился сфокусировать на нем перекрестье оптического прицела, лишь переставив фигурки на шахматной доске, задвинул его в резерв, за более подходящие и выигрышные. Он понял, что "его час" еще вполне может состояться, когда "подходящие и выигрышные" исчерпают свой ресурс, измотаются и измочалятся. Его задвинули пока за самый крайний занавес сцены...

"Но, может, это и хорошо?
– рассуждал Борис Николаевич.
– Страна вот-вот развалится, как старый глиняный горшок. Золото, конечно, жаль. И даже определение "безумно жаль" выглядит слишком слабо и пошло. Кто не держал в своих руках почти пятнадцать тонн золота, тот никогда не поймет, что значит его потерять. От этого можно запросто заболеть и умереть. От этого ничего не стоит сойти с ума...