Джойленд
Шрифт:
Я вспомнил, как Майк сказал ей в больнице: это же не насовсем. Но, рано или поздно, «насовсем» случится. Так происходит со всеми нами.
Она села, укутавшись в простыню.
— Помнишь, как я сказала, что Майк оказался моим будущим? Моей блестящей карьерой?
— Да.
— Я ведь ни о чем другом и думать не могу. Всё, кроме Майка — это просто… пустота. Как там говорится? В Америке не играют вторых актов.
Я взял ее за руку.
— Не думай о втором, пока не закончился первый.
Она высвободила руку и нежно провела ладонью по моему лицу.
— Ты
Было приятно это слышать, но чувствовал я себя все-таки глупо. С одной стороны, из-за Венди. С другой… я вдруг поймал себя на мысли о тех фотографиях из папки Эрин. Было в них что-то…
Она снова легла. Простыня соскользнула, обнажив ее соски, и я вновь почувствовал знакомое напряжение. Да, все-таки хорошо быть двадцатиоднолетним.
— В тире было весело. Я уже и забыла, как иной раз это здорово: просто дать рукам и глазам делать свое дело. Отец впервые дал мне ружье, когда мне было шесть лет. Маленькую однозарядку двадцать второго калибра. Мне она нравилась.
— Правда?
Она улыбнулась.
— Да. Это было нашей общей страстью. Единственной, как выяснилось. — Она приподнялась на локте. — Он же продавал всю эту чушь насчет адского пламени и серного запаха с юношеских лет. И речь не только о деньгах: его собственные родители прожужжали ему все уши это ерундой, и, не сомневаюсь, он верил каждому их слову. Хотя знаешь что? Он по-прежнему в первую очередь южанин, и лишь во вторую — проповедник. У него есть пикап за пятьдесят тысяч долларов, но пикап всегда останется пикапом. Он обожает печенье и подливку в «Шонис». Образчиком уточненного юмора для него являются Минни Перл и Джуниор Сэмплс [участники комедийного шоу Hee Haw, шедшего на экранах США с 1969 по 1992 год, прим. пер.]. Он обожает разухабистые песенки. И ему нравятся его пушки. Мне плевать на его дела с Иисусом, да и пикапами никогда не интересовалась, но вот оружие… эту страсть он дочери передал. Постреляю — и чувствую себя лучше. Дурное наследство, верно?
Я ничего не ответил — лишь выбрался из постели и открыл две бутылки «Колы». Одну протянул Энни.
— Штук пятьдесят он держит у себя дома в Саванне — по большей части ценный антиквариат — и еще полдюжины хранится здесь, в сейфе. У меня самой в Чикаго два ружья, хотя до сегодняшнего дня последний раз я стреляла два года назад. Если Майк умрет… — Она приложила бутылку ко лбу, словно пытаясь унять головную боль. — Когда Майк умрет, первым делом я избавлюсь от них. Слишком велик будет соблазн.
— Майк бы не хотел…
— Нет, конечно же нет, я знаю, но дело не только в нем. Если бы я верила — как мой святоша-отец — что Майк будет ждать меня по ту сторону золотых ворот в загробном мире, это одно. Но я не верю в это. Еще девочкой всю жопу стерла, пытаясь поверить, но не вышло. Бог и рай в итоге продержались лишь на четыре года дольше Зубной феи. Думаю, там только тьма. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни любви — лишь тьма. Забвение. Вот почему мне так трудно смириться с тем, что его ждет.
— Майк считает, что там не только забвение, — сказал я.
— Что? Почему? Почему
Потому что девушка была там. Майк видел ее и видел, как она ушла. Ушла и сказала спасибо. А еще ее видел Том, а я видел ленту.
— Спроси сама, — ответил я. — Но не сегодня.
Отставив «колу» в сторону, Энни с любопытством на меня посмотрела. На ее губах снова играла улыбка, а на щеках появились ямочки.
— Второй раз ты получил. Как насчет третьего?
Я поставил свою бутылку на пол рядом с кроватью.
— Вообще-то…
Она протянула ко мне руки.
Первый раз был осечкой. Второй вышел здоровским.
Третий… о, третий был просто восхитительным.
Пока Энни одевалась, я ждал внизу. Когда она спустилась, на ней вновь были джинсы и свитер. Мне вспомнился голубой бра под этим свитером, и будь я проклят, если определенная часть моего тела снова не зашевелилась.
— У нас все хорошо? — спросила она.
— Да, но мне бы хотелось, чтобы было еще лучше.
— Мне бы тоже, но лучше уже не будет. Если я тебе нравлюсь так же, как ты мне, то должен принять это. Сможешь?
— Да.
— Здорово.
— Вы здесь с Майком надолго задержитесь?
— Если дом сегодня не унесет ветром, ты хотел сказать?
— Не унесет.
— Еще на неделю. Семнадцатого у Майка назначено обследование в Чикаго, мне бы хотелось выехать пораньше, — она сделала глубокий вдох. — И поговорить с отцом насчет визита. Нужно обсудить некоторые условия, и «никакого Иисуса» будет первым из них.
— Я еще увижу тебя до отъезда?
— Да, — она обняла меня и поцеловала. Затем сделала шаг назад. — Но уже не так. Это лишь все испортит. Я уверена, что ты понимаешь.
Я кивнул, соглашаясь.
— Тебе лучше идти, Дев. И спасибо еще раз. Лучшую поездку мы сберегли напоследок, верно?
Это было правдой. Не мрачную поездку, но светлую.
— Мне бы хотелось сделать больше. Для тебя. Для Майка.
— И мне, — сказала она. — Но так уж устроен наш мир. Приходи завтра на ужин, если шторм не разгуляется. Майк будет очень рад тебя видеть.
Она была прекрасна — босоногая, в выцветших джинсах. Мне хотелось обнять ее, взять на руки и перенести в какое-нибудь безопасное и спокойное будущее.
Вместо этого я оставил ее. Так уж устроен наш мир, сказала она, и как же она была права.
Как она была права.
В ста ярдах вниз по Бич-роу, на материковой стороне дороги, располагалась небольшая группа магазинчиков — слишком изысканных, чтобы назвать их торговым центром: бакалея для гурманов, салон красоты под названием «Взгляни на себя», аптека, отделение банка «Саутерн Траст» и ресторан «Ми Каса», где, без сомнения, питалась местная элита. Когда я возвращался в Хэвенс-Бэй в пансион миссис Шоплоу, то даже не взглянул на эти магазинчики. Если мне и требовалось доказательство того, что дара Майка и Роззи Голд я был лишен, то именно тогда я его и получил.