Джойленд
Шрифт:
Точно так же с Энни и Майком. Однажды они просто стали частью моего мира. Я всегда махал им рукой, мальчик всегда махал рукой мне. Рядом с мальчиком сидел навостривший уши пес, которому лохматил шерсть ветер. Женщина была блондинкой, и очень красивой: высокие скулы, широко посаженные глаза, полные, словно бы чуть припухшие, губы. Мальчик, сидевший в инвалидном кресле, был в бейсболке «Уайт Сокс», которая сползала ему на уши.
Он выглядел очень больным. Но его улыбка была вполне здоровой.
Всякий раз, когда я проходил мимо, он улыбался. Раз
В Джойленде скучать мне по-прежнему не приходилось. Конечно, работа теперь была не такой интересной и разнообразной, как в разгар лета: она стала более рутинной и менее утомительной. Я даже имел возможность время от времени играть свою оскароносную роль Гови и распевать «С днем рожденья» в «Деревне „Туда-Сюда“», потому что первые три недели сентября Джойленд все еще был открыт для посетителей. Их поток сильно ослабел, и ни один аттракцион уже не наполнялся под завязку. Даже «Каролинское колесо», которое, наряду с каруселью, пользовалось наибольшей популярностью.
— На севере, в Новой Англии, большинство парков остаются открытыми по выходным до самого Хэллоуина, — сказал мне однажды Фред Дин. Мы сидели на скамейке и ели питательный, полный витаминов обед из чили-бургеров и свиных ребрышек. — На юге же, во Флориде, они работают круглый год. А тут мы как бы находимся в серой зоне. Когда-то, еще в шестидесятых, мистер Истербрук попытался организовать осенний сезон. Потратил кучу денег на рекламную кампанию, но ничего не вышло. Когда вечера становятся прохладными, народ в этих краях переключается на окружные ярмарки. К тому же, большинство наших ветеранов с наступлением холодов переезжают на юг или на запад. — Он окинул взглядом пустынную Песью тропу и вздохнул. — В это время года от парка веет одиночеством.
— Мне нравится, — сказал я и не слукавил. Тот год стал для меня годом слияния с одиночеством. Иногда я ходил в кино с миссис Шоплоу и Тиной Акерли, глазастой библиотекаршей, но в основном проводил вечера в своей комнате, перечитывая «Властелина колец» и сочиняя письма Эрин, Тому и отцу. Также я баловался стихами, о которых сегодня мне даже думать стыдно. Слава богу, я их сжег. А еще я добавил очередную мрачную пластинку в свою скромную коллекцию — «Темную сторону Луны». В Притчах говорится: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою». Той осенью я возвращался к «Темной стороне…» снова и снова, изредка переключаясь на Джима Моррисона с его «Это конец, мой друг». В общем, налицо явные признаки двадцатиоднолита. Знаю, знаю.
Хорошо хоть, что большую часть дня мне было чем заняться
Газуны отправились на север убирать яблоки, а я продолжил подготовку к зиме уже с Лэйном Харди и Эдди Парксом, сварливым старожилом, который заправлял «Домом страха» и бригадой «Доберман». Мы осушили фонтан на пересечении Джойленд-авеню с Песьей тропой, а когда перешли к работе посерьезнее (в «Брызгах и визгах капитана Немо»), к нам подошел мистер Истербрук, уже одетый в свой дорожный черный костюм.
— Вечером отправляюсь в Сарасоту, — сказал он. — Бренда Рафферти, как обычно, будет меня сопровождать. — Он улыбнулся, показав свои лошадиные зубы. — Теперь вот обхожу и благодарю сотрудников. Тех, кто еще остались.
— Чудесной вам зимы, мистер Истербрук, — сказал Лэйн.
— Эдди пробурчал что-то вроде «вали и не мути», но, скорее всего, просто пожелал счастливого пути.
— Спасибо вам за всё, — сказал я.
Мистер Истербрук пожал всем руки. Я оказался последним.
— Надеюсь, мы увидим тебя в следующем году, Джонси. Кажется, в душе ты тот еще ярмарочник.
Но в следующем году он меня не увидел, и никто не увидел его: мистер Истербрук скончался под Новый Год, в своей квартире на бульваре Джона Ринглинга, меньше чем в полумиле от знаменитого цирка.
— Старый маразматик, — пробормотал Паркс, провожая Истербрука взглядом. Тот шел к своей машине, у открытой двери которой его ждала Бренда.
Лэйн тяжело посмотрел на Паркса и сказал:
— Заткнись, Эдди.
Эдди заткнулся. И правильно сделал.
Как-то утром, когда я шел в Джойленд со своими круассанами, джек-рассел не выдержал и побежал по пляжу ко мне.
— Майло, назад! — крикнула женщина.
Майло обернулся, посмотрел на нее, затем снова вперился в меня своими черными глазами. Повинуясь импульсу, я оторвал кусочек круассана, сел на корточки и протянул его собаке. Та пулей помчалась за лакомством.
— Не кормите его! — бросила хозяйка пса.
— Да ладно, мам, успокойся, — произнес мальчик.
Майло услышал женщину и не стал брать круассан, но, тем не менее, уселся передо мной и вытянул вперед лапы. Я протянул ему кусочек.
— Больше не буду, — сказал я женщине. — Но не пропадать же добру.
Женщина фыркнула и вернулась к своей книге — на вид толстой и тяжеловесной.
— Мы постоянно кормим его, — крикнул мальчик. — А он не толстеет: просто бегает и все сбрасывает.