Джойленд
Шрифт:
Я не замечал, что нас с Хэлли Стэнсфилд — так звали девочку — окружает растущая толпа взрослых. И уж конечно, не замечал, что нас фотографируют со всех сторон, в том числе Эрин Кук, чье фото потом попало в „Хэвенс-Бэй Уикли“ и несколько газет покрупнее, таких как „Вилмингтон Стар Ньюз“. Этот снимок в рамке и сейчас валяется у меня где-то на чердаке. На нем маленькая девочка зажата в объятиях диковинного гибрида, человека-собаки, одна из голов которого покоится у него на плече. Девочка тянет руки к матери — Эрин сумела поймать то самое мгновение, когда мать рухнула перед нами на колени.
Все это смешалось
Все знают старый классический газетный заголовок — „ЧЕЛОВЕК УКУСИЛ СОБАКУ“. [12] Заголовок „Стар-Ньюс“, конечно, с ним сравниться не мог, но тоже звучал как надо: „В ПАРКЕ РАЗВЛЕЧЕНИЙ СОБАКА СПАСЛА ДЕВОЧКУ“.
12
Имеется в виду известный журнализм: «Если собака укусила человека — это не новость, а вот если человек укусил собаку — совсем другое дело».
Хотите знать, каким был мой первый порыв? Вырезать статью и отправить ее Венди Кигэн. И я почти наверняка сделал бы это, не выгляди я на снимке Эрин мокрой ондатрой. В итоге я послал вырезку отцу, который потом позвонил и сказал, как сильно гордится мной. Дрожь в его голосе говорила о том, что он едва сдерживает слезы.
— Господь сделал так, чтобы ты оказался в нужное время в нужном месте, Дев, — сказал он.
Может, он. Может, Роззи Голд, она же мадам Фортуна.
А может, и то, и другое.
На следующий день меня вызвали в кабинет мистера Истербрука. Сосновые стены кабинета пестрели старыми ярмарочными плакатами и фотографиями. Мой взгляд особенно зацепил снимок, на котором зазывала в соломенной шляпе и со щеголеватыми усами стоял рядом с силомером. Рукава его белой рубашки были закатаны. Он опирался на кувалду, точно на трость — сущий пижон. На верхушке силомера, рядом со звонком, висела табличка со словами: „ПОЦЕЛУЙТЕ ЕГО, ЛЕДИ, ОН — НАСТОЯЩИЙ МУЖИК!“
— Это вы? — спросил я.
— Именно так. Хотя проработал я на силомере всего сезон. Такие штуки не в моем вкусе. Никогда не любил дешевые балаганы. Присядь, Джонси. Может, колы или еще чего-нибудь?»
— Нет, сэр. Я в порядке.
На самом деле, утренние молочные коктейли у меня чуть ли из ушей не лились.
— Буду откровенен. Своим вчерашним поступком ты отрекламировал наш парк тысяч на двадцать, но я все равно не могу дать тебе премию. Если бы ты знал… впрочем, неважно.
Он наклонился вперед.
— Зато я могу оказать тебе услугу. Когда что-то понадобится, только скажи. Если в моих силах будет исполнить твое желание, я его исполню. Идет?
— Конечно.
— Хорошо. И не мог бы ты еще раз показаться перед публикой — в образе Гови — с этой девочкой? Ее родители хотят отблагодарить тебя лично, но реклама пойдет Джойленду только на пользу. Если, конечно, ты не против.
— Когда?
— В субботу, после дневного парада. Мы установим сцену на пересечении Песьей тропы и Джойленд-авеню. Пригласим газетчиков.
— Почту за
Признаюсь, мне была приятна идея вновь оказаться в заголовках газет. Мои эго и самооценка тем летом здорово пошатнулись, и я цеплялся за любую возможность как-то поправить положение дел.
Он поднялся на ноги — как обычно, выглядел при этом хрупко и неуверенно — и протянул мне руку.
— Еще раз спасибо. Не только от имени девочки, но и от имени всего парка. Бухгалтеры, сводящие дебет и кредит моей чертовой жизни, будут просто счастливы.
На выходе из офиса, который — наряду с остальными административными зданиями — находился в месте, которое мы называли задним двором, я столкнулся со своей бригадой. В полном составе: даже Папаша Аллен пришел.
Эрин в своем зеленом платьице сделала шаг вперед. В руках она держала сверкающий лавровый венок, вырезанный из консервных жестянок. Она припала на колено и произнесла:
— Это — тебе, мой герой.
Я думал, что загар помешает мне покраснеть, однако выяснилось, что это не так.
— Господи, вставай.
— Спасителю маленьких девочек, — добавил Том Кеннеди. — И спасителю нашего общего места работы, который избавил парк от судебных преследований и возможного закрытия.
Эрин вскочила на ноги, водрузила нелепую жестяную корону на мою макушку и смачно меня чмокнула. Все члены «Гончей бригады» зашлись восторженными возгласами.
— Что ж, — сказал Папаша, когда все успокоились. — Думаю, все согласны с тем, что ты, Джонси, рыцарь в сияющих доспехах. Но, должен добавить, не первый, кто спасает лоха в этом парке — так что, может, вернемся к работе?
Меня это устраивало. Знаменитостью быть приятно… но и подтекст этой смешной короны от меня не ускользнул: не зазнавайся.
Я был в мехах в ту субботу на самодельной платформе в центре главной аллеи. Я был счастлив, держа на руках Хэлли — и она тоже, несомненно, была счастлива. Думаю, было отснято не меньше девяти миль фотопленки, на которой девочка не уставала кричать, как сильно она любит своего ненаглядного песика, и раз за разом целовать его на радость фотографам.
Эрин со своей камерой поначалу стояла в первом ряду… но другие фотографы — все мужчины — были крупнее и сильнее. Вскоре ее оттеснили на менее выгодную позицию, и ради чего? Ради того, что Эрин к тому времени уже успела запечатлеть: моей фотографии со снятой песьей головой. Впрочем, этого на параде так и не произошло — хотя я был уверен, что, сними я голову, ни Фред, ни Лэйн, ни мистер Истербрук наказывать меня не станут. Этого не произошло потому, что такой поступок нарушил бы негласную парковую традицию: Гови никогда не скидывает меха на публике.
Я нарушил эту традицию, когда Хэлли Стэнсфилд стала задыхаться, но то было вынужденное исключение. Сознательно я нарушать ее не собирался.
Так что, думаю, я все-таки стал ярмарочником (пусть и не потомственным — этому уже не бывать никогда).
Чуть позже, уже в своих шмотках, я встретился с Хэлли и ее родителями в джойлендском центре обслуживания клиентов. Вблизи я заметил, что мать девочки беременна вторым ребенком — впереди ее ждали еще три или четыре месяца дружбы с мороженым и солеными огурцами. Она обняла меня и вновь чуть всплакнула.