Джойленд
Шрифт:
— Сынок! — услышал я. — Сюда.
Это был мистер Истербрук. Он придерживал для меня заднюю дверь закусочной „Колодец Желаний“. Возможно, через эту дверь я и пришел — скорее всего так, но волнение помешало мне это заметить.
Он жестом пригласил меня войти, закрыл за нами дверь и расстегнул молнию на спине моего костюма. На удивление тяжелая голова Гови свалилась с моей собственной, и меня овеяла благословенная прохлада кондиционера. По моей незагорелой коже (недолго ей было суждено такой оставаться) побежали мурашки. Я сделал несколько глубоких вдохов.
— Присядь на ступеньки, — сказал
— Спасибо, — с трудом выдавил я. До того, как оказаться в тени-прохладе, я не осознавал, насколько близко подошел к пределу своих сил.
— Большое спасибо.
— Опусти голову, если чувствуешь, что теряешь сознание.
— Нет. Но голова у меня болит.
Я вытащил из Гови одну руку и вытер залитое потом лицо.
— Вы меня вроде как спасли.
— Максимальное время пребывания в костюме Гови в жаркий день — я говорю об июле и августе, при высокой влажности и температуре за девяносто (90f = 32c, прим. пер.), — пятнадцать минут, — сказал мистер Истербрук. — Если кто-нибудь скажет тебе что-то другое, отправляй его ко мне. И было бы неплохо, если бы ты съел пару таблеток соли. Мы хотим, чтобы летние сотрудники вкалывали как следует, но убивать вас не собираемся.
Он вытащил рацию и что-то быстро и тихо в нее проговорил.
Пять минут спустя старик снова появился в своем каре с парой таблеток анацина и бутылкой божественно холодной воды. А пока мы его ждали, мистер Истербрук опустился рядом со мной на верхнюю ступеньку лестницы, ведущей к Бульвару, с такой осторожностью, что я слегка занервничал.
— Как тебя зовут, сынок?
— Девин Джонс, сэр.
— Тебя называют Джонси?
Он не стал дожидаться ответа.
— Конечно, называют. Так принято на ярмарках, а Джойленд, по сути, и есть слегка замаскированная ярмарка. Такие парки долго не заживутся. Диснейленды и Кноттс-Берри-Фармы захватят мир парков развлечений, ну разве что за исключением южной глубинки. Скажи-ка, если забыть про жару, как тебе понравился твой первый выход в мехах?
— Понравился.
— Потому что?..
— Наверно, потому, что некоторые из них плакали.
Он улыбнулся.
— И?
— Еще немного, и ревели бы уже все, но я этого не допустил.
— Да. Ты сплясал „Хоки-Поки“. Гениальный ход. Откуда ты знал, что это поможет?
— А я и не знал.
Но на самом деле… знал. На каком-то уровне я это знал.
Он улыбнулся.
— Мы в Джойленде бросаем в бой новичков — наших салаг — практически без подготовки, потому что в некоторых людей, талантливых людей, это побуждает к импровизации, которую так ценим и мы, и наши посетители. Ты сейчас что-то узнал о самом себе?
— Господи, даже не знаю. Может быть. Но… Можно я кое-что скажу, сэр?
— Конечно.
Я поколебался, но решил поймать его на слове.
— Сдавать этих малышей в детскую комнату — в детскую комнату в парке развлечений — по-моему, это как-то… ну не знаю, жестоко. — И торопливо добавил, — Хотя „Деревня Туда-Сюда“ вроде бы хорошее место для малышни. Им там весело.
— Ты пойми вот что, сынок.
— Да, наверное.
Он протянул руку — не ко мне, а к Гови. И, поглаживая мех своими скрюченными пальцами, продолжил:
— В Диснеевских парках все по сценарию, а я это ненавижу. Просто ненавижу. Я считаю, что то, что они делают там, в Орландо, — это проституирование развлечений. Я большой поклонник импровизации, и иногда я вижу настоящего гения-импровизатора. Возможно, ты тоже из них. Пока рано говорить, но да, это возможно.
Он упер руки в поясницу и потянулся. Я услышал подозрительно громкий треск.
— Подвезешь меня на каре до свалки? На сегодня я уже достаточно насиделся на солнце.
— Мой кар — ваш кар.
Поскольку Джойленд принадлежал ему, то это была чистая правда.
— Я думаю, этим летом ты часто будешь носить меха. Для большинства молодых людей это обуза, даже наказание. Но не думаю, что ты так же к этому отнесешься. Я прав?
Он был прав. С тех пор я побывал на многих работах, и мое теперешнее место — вероятно, последнее перед тем, как пенсия примет меня в свои костлявые объятия, — просто отличное. Но я никогда не чувствовал себя таким непонятно-счастливым, настолько на своем месте, как в двадцать один год, когда надевал меха и танцевал „Хоки-Поки“ жарким июньским днем.
Импровизация, детка.
Мы с Томом и Эрин оставались друзьями и после того лета, и я по-прежнему дружу с Эрин, хотя теперь мы все больше общаемся по электронной почте и на „Фейсбуке“ да изредка обедаем вместе в Нью-Йорке. С ее вторым мужем я незнаком. Она говорит, что он хороший парень, и я ей верю. С чего бы мне сомневаться? Восемнадцать лет ее мужем был Эталон Хорошего Парня. Вряд ли после него она выбрала какого-нибудь придурка.
Весной 1992 года у Тома обнаружили опухоль мозга.
Через полгода его уже не было. Когда он позвонил и сказал мне о диагнозе — его обычный бодрый говорок слегка приувял из-за чугунного шара, катающегося туда-сюда в голове — я был поражен и расстроен, как, наверное, любой, кто узнал, что человек в самом расцвете сил внезапно оказался на финишной прямой своей жизни. Хочется спросить: разве это справедливо? Разве Том не заслужил еще парочку хороших вещей: например, увидеть своих внуков, или съездить в тот столь желанный отпуск на Мауи?
Как-то раз в Джойленде я услышал от Папаши Аллена выражение „спалить поляну“. На Языке это значит откровенно жульничать в игре, которая по идее должна быть честной. Я вспомнил об этом впервые за долгие годы, когда Том позвонил с плохими вестями.