Джойленд

Кинг Стивен

Я понятия не имел, о чем она толкует, а Дотти не дала возможности уточнить. Она закатила глаза — то ли в шутку, то ли в припадке сумасшествия — и продолжила.

— Ты спросишь — ну и что тут такого? Я тебе отвечу, что тут такого, салага: мистер Истербрук обычно там обедает, а в первый день сезона он там обедает всегда. И если он не увидит поблизости Гови, то весьма расстроится.

— В смысле, захочет кого-нибудь уволить?

— В смысле, ОЧЕНЬ расстроится. Со временем ты поймешь, насколько это хреново. Никто не хочет его разочаровывать, потому что он — великий

человек. Что, наверное, уже неплохо, но гораздо важнее то, что он — человек хороший. А в этом бизнесе хороших людей меньше, чем зубов у курицы.

Она посмотрела на меня и издала звук, который издают мелкие животные, угодившие лапой в капкан.

— Ох, ну ты и дылда. Да к тому же совсем еще зеленый… но тут уж ничего не поделаешь.

У меня была куча вопросов, но язык словно отморозился. Я только и мог, что молчаливо пялиться на скукоженного Гови. А он в ответ пялился на меня. Знаете, кем я тогда себя чувствовал? Джеймсом Бондом, которого привязали к работающему тренажеру в том фильме. „Вы думаете, что я заговорю?“ — спросил он Голдфингера, а тот с леденящим душу юмором ответил: „Нет, мистер Бонд. Я думаю, что вы умрете“. Только меня привязали не к тренажеру, а к Машине Счастья, но суть осталась той же. Как бы быстро я не бежал в свой первый рабочий день, чертова Машина все равно была быстрее.

— Тащи это на свалку, парень. Ради бога, скажи мне, что ты знаешь, где это.

— Знаю. — Слава богу, Лэйн мне про нее рассказал.

— Что ж, очко в твою пользу. Когда доберешься туда, разденься до трусов. Если на тебе будет еще что-то, то в мехах ты просто зажаришься. И еще одно… тебя уже познакомили с Первым правилом ярмарочника?

Кажется, да, но я решил, что разумнее будет промолчать.

— Всегда помни, где твой бумажник. У нас тут с этим, слава богу, не так хреново, как там, где я работала на заре своей юности, но все же правило есть правило. Давай сюда, я сберегу его для тебя.

Я без возражений протянул свой бумажник.

— А теперь дуй. Но прежде, чем разденешься, напейся воды — да не пару глотков, а пока живот не разбухнет. И не вздумай ничего есть — хочешь ты того или нет. На моей памяти были случаи, когда ребята получали тепловой удар и блевали прямо в костюм. Картина нелицеприятная, поверь — почти все костюмы после такого приходится выбрасывать. Короче говоря: напьешься воды, разденешься, наденешь меха, попросишь кого-нибудь застегнуть „молнию“ и через Бульвар отправишься в Деревню. Там будет знак, не пропустишь.

Я с сомнением посмотрел в голубые глаза Гови.

— Глаза сетчатые, — сказала Дотти. — Не переживай, вслепую ходить не придется.

— Но что мне нужно делать?

Она бросила на меня взгляд, поначалу оставаясь серьезной. А потом ее лицо — не только губы и глаза, а все лицо целиком — вдруг превратилось в улыбку. Она засмеялась странным гудящим смехом, который, казалось, исходил у нее из носа.

— Все будет нормально, — сказала она. Мне все время это говорили. — Система Станиславского, парень. Просто отыщи в себе своего внутреннего пса.

На свалке обедали дюжина новичков

и парочка старожилов. Среди салаг были две Голливудские Девчонки, но на стыд времени у меня уже не осталось. Напившись до отвала воды из питьевого фонтанчика, я разделся до трусов, вступил в костюм и постарался просунуть до упора ноги в задние лапы Гови.

— Меха, — крикнул один из старожилов и стукнул кулаком по столу. — Ме-ха! Ме-ха! Ме-ха!

К нему присоединились остальные. Я же стоял перед ними в одних трусах, а в ногах у меня безжизненной лужей растекся Гови. Я словно бы оказался посреди тюремного бунта. Чувствовал себя полным дураком… и одновременно героем. У нас тут все-таки шоу-бизнес, а я пришел подменить товарища. На мгновение я даже забыл о том, что понятие не имею, что творю.

— Ме-ха! Ме-ха! МЕ-ХА! МЕ-ХА!

— Да застегните уже мне молнию, — крикнул я. — Мне давно пора быть в „Туда-Сюда“!

Откликнулась одна из девушек, и вот тут я понял, почему носить меха считалось таким большим делом. Свалка — как и вся Песья подземка — кондиционировалась, но я уже весь вспотел.

Один из старожилов похлопал меня — то есть, уже Гови — по голове.

— Я тебя подвезу, сынок, — сказал он. — Прыгай в тележку.

— Спасибо, — глухо поблагодарил я.

— Гав-гав! — вставил кто-то, и все расхохотались.

Мы ехали по Бульвару под жутковатым, неровным светом люминесцентных ламп. Та еще парочка: за рулем старикан-уборщик в зеленой униформе, а рядом — огромная голубоглазая овчарка. Когда мы подъехали к обозначенным стрелкой ступенькам с надписью „Туда-Сюда“, старик сказал:

— Не разговаривай. Гови не разговаривает, а только обнимает детишек и гладит их по головке. Всё, удачи, а если вдруг станет дурно, сразу же сваливай. Вряд ли им понравится, если Гови хватит тепловой удар.

— Я понятия не имею, что я должен делать, — сказал я. — Никто мне не объяснил.

Не знаю, был ли уборщик потомственным ярмарочником, но он кое-что знал о Джойленде.

— Ерунда. Детишки любят Гови. Они знают, что делать.

Я выбрался из тележки, едва не споткнувшись о свой собственный хвост (пришлось дернуть за шнурок в левой передней лапе, чтобы убрать чертову штуковину с дороги) и поднялся по ступенькам к двери. С засовом пришлось немного повозиться. Из-за двери доносилась музыка, что-то смутно знакомое из детства. Наконец, ручка поддалась. Дверь открылась, и сквозь сетчатые глаза Гови полился яркий июньский свет, который моментально меня ослепил.

Музыка стала громче (играла она из подвешенных наверху колонок). „Хоки-Поки“, — вспомнил я, — вечный детсадовский хит. Я увидел качели, горки, доски-качалки, всевозможные лестницы и перекладины, которыми заправлял салага с кроличьими ушами на голове и кроличьим же хвостиком на джинсах. Мимо пронесся Трясун Чух-Чух, маленький паровозик, способный достигать астрономической скорости в четыре мили в час. Детишки на паровозике прилежно махали, позируя родителям. За тьмой снующих туда-сюда малышей присматривало несколько летних работников плюс двое постоянных, судя по всему, дипломированных воспитателей.