Джейн Эйр
Шрифт:
– Я согласна с вами, – сказала я.
– Нет, – продолжала она. – Она написана в чертах лица: на лбу, вокруг глаз, в самих глазах, в линиях рта. Станьте на колени, поднимите голову.
– Ага, это уже ближе к делу, – сказала я, исполняя ее приказ. – Скоро я начну вам верить.
Я опустилась на колени в двух шагах от нее. Она помешала угли в камине, вспыхнула багряная струйка огня, но ее лицо оказалось в еще большей тени, мое же было ярко освещено.
– Хотела бы я знать, с какими чувствами вы пришли ко мне сегодня? – сказала она, поглядев на меня некоторое время. – Хотела бы я знать, какие мысли бродят у
– Я часто чувствую усталость, иногда мне хочется спать, но редко бывает грустно.
– Значит, у вас есть какая-то тайная надежда, которая поддерживает вас и утешает, нашептывая о будущем?
– Нет! Самое большее, о чем я мечтаю, – это скопить денег и со временем открыть школу в маленьком домике, где я буду полноправной хозяйкой.
– Этого слишком мало, чтобы поддерживать бодрость духа. Вы любите сидеть на подоконнике… видите, я знаю ваши привычки.
– Вы узнали их от слуг.
– Ах, как вы проницательны! Что ж, может быть, и от них. Говоря по правде, у меня здесь есть знакомая, миссис Пул.
Услышав это имя, я вскочила.
«Вот как, вы с ней знакомы! – пронеслось у меня в голове. – Ну, тогда тут все-таки не без черта!»
– Не пугайтесь, – продолжало странное создание. – Миссис Пул – надежная женщина, молчаливая и спокойная. На нее вполне можно положиться. Но я спросила вас о другом: когда вы сидите на подоконнике, неужели вы только и думаете, что об этой вашей будущей школе? Не испытываете ли вы интереса к кому-нибудь из гостей, сидящих на диванах и креслах перед вами? Нет ли среди них одного лица, за выражением которого вы наблюдаете? Одной фигуры, за движениями которой вы следите хотя бы из любопытства?
– Мне нравится наблюдать за всеми без различия.
– Но не выделяете ли вы кого-нибудь среди всех остальных – одного или, может быть, двух?
– Очень часто, когда жесты или взгляды какой-нибудь пары раскрывают мне целую повесть, мне интересно наблюдать за ними.
– А какую повесть вы слушаете охотнее всего?
– О, выбор у меня небогатый! Тема всегда одна и та же – ухаживанье, а в перспективе обычная катастрофа – то есть брак.
– А вам нравится эта неизменная тема?
– Нет. Я не интересуюсь ею. Она меня не касается.
– Не касается? Если молодая дама, пышущая здоровьем, блещущая красотой и наделенная всеми благами происхождения и богатства, сидит и улыбается, глядя в глаза джентльмену, которого вы…
– Я… что?
– Которого вы знаете и которого, быть может, выделяете среди других…
– Я не знаю здешних джентльменов. Я и двух слов ни с кем из них не сказала; что же касается моего мнения о них, то одни – не столь молоды, но зато почтенны и достойны уважения, другие – молоды, элегантны, красивы и жизнерадостны. Но, разумеется, каждый из них вправе получать улыбки от той, от кого ему хочется, – мне и в голову не приходит, что это может иметь какое-то отношение ко мне.
– Вы не знаете этих джентльменов? Вы ни с одним из них не сказали двух слов? Неужели и с хозяином дома тоже?
– Он уехал.
– Глубокомысленное замечание! Ловкая увертка! Он уехал в Милкот сегодня утром
– Нет. Но я не могу себе представить, какое отношение мистер Рочестер имеет к этому разговору.
– Я говорила о дамах, которые улыбаются, глядя в глаза джентльменам. А за последнее время столько улыбок было послано мистеру Рочестеру, что его взоры наполнились ими, как два блюдечка. Разве вы не замечали этого?
– Мистер Рочестер вправе пользоваться вниманием своих гостей.
– Никто не говорит о правах, но разве вы не замечали, что из всех здешних разговоров о браках наиболее оживленные и упорные толки касаются мистера Рочестера?
– Жадность слушателя опережает речь рассказчика. – Я сказала это скорей самой себе, чем цыганке; ее странные вопросы, голос, манеры словно окутывали меня каким-то сном. Одно за другим срывались с ее губ совершенно неожиданные заявления, и в конце концов мне показалось, что я опутана целой сетью мистификаций. Я только дивилась: что это за незримый дух в течение стольких дней наблюдал за работой моего сердца и знал каждое его биение?
– «Жадность слушателя!» – повторила цыганка. – Да, мистер Рочестер много раз сидел и слушал то, что пленительные уста с таким удовольствием сообщали ему. Мистер Рочестер так охотно внимал им и, казалось, был так благодарен за это развлечение. Вы не обратили внимания?
– Благодарен! Я что-то не замечала на его лице особой благодарности.
– Не замечали? Значит, вы следили за ним! А что же вы заметили, если не благодарность?
Я промолчала.
– Любовь – верно? И, заглядывая в будущее, вы видели его женатым, а его жену счастливой?
– Гм, не совсем так. Хоть вы и колдунья, но иногда плохая отгадчица.
– А какого же дьявола вы тогда видели?
– Ну, это не важно. Я пришла сюда, чтобы спрашивать, а не исповедоваться. А это уже известно, что мистер Рочестер намерен жениться?
– Да. На прекрасной мисс Ингрэм.
– И скоро?
– По всей видимости – да. И, без сомнения (хотя вы с вашей дерзостью, за которую вас следовало бы наказать, кажется, не верите в это), они будут исключительно удачной парой. Как может он не любить такую прекрасную, знатную, остроумную и образованную барышню? И она, вероятно, любит его; а если и не его особу, то по крайней мере – его кошелек. Она считает поместье Рочестеров завидным приобретением; хотя (да простит меня Бог!) час назад я сказала ей на этот счет нечто такое, отчего настроение у нее резко понизилось. Она сразу повесила нос. Я бы посоветовала ее черномазому красавчику быть настороже: если появится другой, с большими доходами и землями, она, пожалуй, натянет женишку нос.
– Послушайте, матушка, я пришла сюда не для того, чтобы заглянуть в будущее мистера Рочестера. Я хочу заглянуть в свое будущее. А вы до сих пор ничего не сказали обо мне.
– Ваше будущее еще не определилось; в вашем лице одна черта противоречит другой. Судьба предназначила вам счастье: я знала это и до того, как пришла сюда сегодня вечером. Я сама видела, как она положила его чуть ли не под самым вашим носом. От вас зависит протянуть руку и взять его; но возьмете ли вы – вот вопрос, который я стараюсь разрешить. Опуститесь опять на ковер.