Дворянство. Том 2
Шрифт:
— Он был другим, — передернул плечами Пантин, будто замерзнув. — Просто другим. Хотя более цивилизованным, это уж точно.
Раньян задумался, надолго и крепко.
— Что тебя с ней связывает? — внезапно спросил мастер.
— Ничего! — быстро и резко ответил бретер, пожалуй, слишком быстро и слишком резко.
— Ну да, разумеется, — ухмыльнулся Пантин, искренне веселясь.
Раньян сжал губы, взмахнул было рукой, стараясь выразить предельное отрицание, но вдруг безнадежно опустил кулак, тяжело выдохнул.
— Она тебе не безразлична, — констатировал маг, наблюдая за
— Я… — Раньян замялся, как подросток, а не убийца, перешагнувший тридцатилетие. — Я… не знаю.
— Это забавно, — еще шире улыбнулся мастер. — Обычно в таких вопросах мужчина понимает, чего он хочет.
— Она… не безразлична мне, — с расстановкой и как будто с внутренним удивлением вымолвил бретер. — И я действительно не могу понять, влечет меня к ней или отталкивает. Она… странная. Иногда Хель кажется блаженной. Иногда просто сельской дурочкой. Иногда она… пугает. Временами кажется мудрой, будто старец. Она больше отвращает, чем привлекает. И в то же время… Хель… она…
Он замолк, не в силах подобрать нужное слово.
— Удивительная? — подсказал старый колдун.
— Да! Это женщина как чудесный изумруд — страшно держать в руках и представлять, сколь тяжко будет обладать такой ценностью. Тяжко и опасно. И в то же время никак нельзя не любоваться, не вожделеть эту драгоценность. Все, что в ней отвращает — сила, жесткость, презрение к правилам жизни… все это и привлекает одновременно. Иногда я чувствую к ней отвращение и ненависть… Иногда хочу прогнать, чтобы она не навлекла на нас беду. А временами…
Он вздохнул.
— Временами я вспоминаю, как вынес ее на руках из подземелья, когда она помогла спасти моего сына. И хочу вновь почувствовать ее вес на своих руках. Я мечтаю ощутить, каковы на ощупь ее волосы. Пропустить их между пальцами, гладить, ласкать шелк цвета темного пламени. И я боюсь этого желания.
Какое-то время два бойца помолчали, глядя на огромную Луну. Затем фехтмейстер негромко сказал:
— Но это еще не все. Не так ли?
— Да, это еще не все, — отозвался Раньян после короткой паузы.
Пантин ждал, терпеливо и без понуканий.
— Когда мы встретились в Мильвессе, — негромко начал бретер, и голос его звучал удивительно чисто в могильной тишине зимнего леса. — Мы… Она схватила меня за руку в гневе. Я попробовал освободиться, наши ладони соприкоснулись. Мы были в ярости, это, должно быть, сроднило. Она… Меня… будто иглами укололи, тысячью сразу.
Он запнулся.
— Ты увидел будущее, — констатировал Пантин. — Как иногда видит она. Разные возможности неслучившегося.
— Да. Я узрел два пути. Это сложно описать.
— Мне ли не знать, — снисходительно улыбнулся маг. — Что же тебе открылось?
— Наши пути сойдутся. Но затем настанет час выбора. Если я разорву нити, уйду от нее… или предоставлю ей идти своим путем, передо мной откроется долгая жизнь. В ней будет разное, и хорошее, и дурное, но я проживу много лет и умру своей смертью.
— А если нет?
— Я буду счастлив. Временами… Бок о бок с ней. Но пройдет время, и однажды мне вновь придется выбирать.
— Что именно?
— Я не знаю, — Раньян беспомощно
— Я не знаю. Впереди была только тьма. И кромешное отчаяние, потому что выбор сулил гибель. Я выбирал, кому жить и кому умереть из близких мне людей. И больше ничего. Никаких подробностей. Отчаяние, боль и тьма.
— Тебе страшно.
— Да, мне страшно, — эхом отозвался бретер. — Она жизнь. Она вожделенное счастье. И… она воплощенная Погибель.
— Хотел бы я тебя обнадежить, — проговорил фехтмейстер, подумав немного. — Хотел бы сказать, что увиденное — не сбудется, ибо так велит парадокс Штайна.
— Да, я помню.
Пантин топнул ногой, слушая, как тихонько скрипит под подошвой снег, удивительно чистый, иссиня-белый, играющий в свете луны холодными искрами. Раньян вытянул руку, поймал несколько снежинок, глядя как они превращаются в капли.
— Что будешь делать? — спросил фехтмейстер.
Однако вопрос его остался без ответа.
_________________________
Произведения, что читает Гаваль: «Заповедь» Киплинга и «Баллада о графе фон Глейхене» Михаила Фейгина.
Забавно, вотэтоповорот в отношении Елены и мужчин был задуман давным-давно, а пришелся как раз на момент запрета пропаганды «нетрадиционных сексуальных отношений и (или) предпочтений». Что ж, и такое бывает…
Глава 35
Прошло еще несколько дней, на протяжении которых небо хмурилось, погода буйствовала, и беглецы заново прилаживались друг к другу. Елена вернулась к чтению книги мэтра Ульпиана, стремясь упражнять разум и закалять волю. Лекарке даже начал импонировать специфический стиль повествования. Например, целая страница оказалась посвящена размышлениям «О средстве сохранить вдов во вдовстве и о всеразумном управлении их доходами». Из текста следовало, что «надо делать все приятное для чувственности вдов… с осторожностью, однако и по мере сил избегая соблазна». Вплоть до «если же приходится устроить похороны им, то надо, чтобы обстановка была хотя мрачная, но вместе с тем и роскошная, а гробница не обустроена в низком и вульгарном вкусе».
Как ни странно, Витора и Артиго быстро нашли общий язык, вернее наилучшую форму взаимного сосуществования. Служанка взяла «шефство» над ребенком, фактически во всех аспектах, от кормления до мытья, она даже пела мальчику простенькие колыбельные, а тот ее слушался, как настоящую няньку. Это выглядело забавно, учитывая, что сельская девушка была старше подопечного лет на пять, не больше. Витора оставалась неизменно добра, предупредительна, однако настойчива и умела облечь просьбы в приемлемую для юного аристократа форму. Глядя на то, как ловко она заманивает Артиго в баню и обстригает ребенка «под горшок», Елена даже малость заревновала, ведь лекарке в свое время не хватило ни упорства, ни такта. Но лишь «малость», поскольку было чем заняться, и женщина радовалась минус одной заботе.