Дворянин
Шрифт:
— Когда всё позади, когда шепчут:- Давай, уходи,
Когда ногти устали по скалам отвесным скрести,
Когда ищешь глазами взгляд незнакомых людей,
Когда Ад соблазняет теплом сатанинских огней —
Встали и пошёл, встал и пошёл, встал и пошёл —
сам себя убеждая — будет всё хорошо.
Чтобы узнать, что ты жив, что не умер ещё —
Встал и пошёл!
Встал и пошёл!
— Встал и пошёл!- припев «приговорённые» уже орали. Размахивая руками, крестясь на слова «ад», но и возбуждённо блестя глазами, размахивая руками и, даже, притоптывая ногами.
— Если в топком болоте растоптана тонет душа,
Если люди родные тебе помочь не спешат,
Если крик одинокий твой слышат лишь волки в ночи —
Ты кричи, не молчи, помощь будет — кричи…
Встали и пошёл, встал и пошёл, встал и пошёл —
сам себя убеждая — будет всё хорошо.
Чтобы узнать, что ты жив, что не умер ещё —
Встал и пошёл!
Встал и пошёл!
— Встал и пошёл!- на этот раз «Встал и пошёл» орали уже не только собравшиеся на причале, этот возглас доносился со шканцов, причём не только блокшивов, а вообще всех пришвартованных поблизости кораблей, с трапов, по которым бежали на борт солдаты-арестанты, с мачт, на которых висели матросы, и, даже, из толпы, которая собралась на набережной.
— ВСТАЛ И ПОШЁЛ, ВСТАЛ И ПОШЁЛ, ВСТАЛ И ПОШЁЛ —
САМ СЕБЯ УБЕЖДАЯ — БУДЕТ ВСЁ ХОРОШО!
ЧТОБЫ УЗНАТЬ, ЧТО ТЫ ЖИВ, ЧТО НЕ УМЕР ЕЩЁ —
ВСТАЛ И ПОШЁЛ!
ВСТАЛ И ПОШЁЛ!
ВСТАЛ И ПОШЁЛ[1]…
— Построились господа!- глухо прорычал Трубецкой, когда эхо припева, наконец, затихло. «Приговорённые» на мгновение замерли, недоумённо переглянувшись, но спустя несколько мгновений споро выстроились в шеренгу. Все. Даже Пестель с Рылеевым.
— Отдать честь господину графу!- уже звонко выкрикнул Трубецкой. И вся шеренга единым движением взметнула ладони к обрезу своих арестантских бескозырок.
— Напра-во! Шагом марш на корабли!- зычно разнеслось над причалом. А когда несколько десятков ног, обутых в арестантские башмаки, больше напоминающие примитивные опорки, зашаркали по настилу, из удалявшегося строя выскочил Пушкин и, подбежав к Даниилу, крепко обнял его, горячо прошептав:
— Данька — ты гений. Такая свежая рифма! А мелодика какая — никогда такого не слышал… Я в восторге! Молю тебя всем что тебе дорого — не бросай писать стихи. Ни в коем случае не бросай!
— Ты тоже,- поспешно отозвался бывший майор, глотая слёзы.- Ни в кое случае не бросай. Тогда и я не брошу…
— Договорились!- отрываясь от него воскликнул Пушкин и, резко развернувшись, помчался догонять уже отошедший строй своих сотоварищей.
— Да уж — заварили вы кашу, Ваше Сиятельство,- задумчиво произнёс адмирал Беллинсгаузен, всё это время стоявший здесь же, на причале. Он был назначен командующим этой необычной эскадры. А также всей морской частью экспедиции. Ну а кого ещё можно было выбрать? Фадей Фадеевич участвовал в обеих русских кругосветках, причём второй, во время которой была открыта Антарктида, он командовал — ни у кого в Российском императорском флоте не было большего опыта дальних экспедиций.- Прям целую манифестацию устроили. Не думаю, что Государю понравиться то, что вы здесь сотворили.
— Может быть,- задумчиво кивнул
— Спасибо,- и они, кивнув друг другу, разошлись по своим кораблям…
Плаванье на север прошло относительно спокойно. Несмотря на то, что экипажи обоих шлюпов были почти на две трети составлены из «бунтовщиков» — никаких поползновений на новый бунт за всё время плаванья зафиксировано не было. Как и побегов.
Впрочем, поскольку экипажи кораблей оказались столь специфическими — маршрут был проложен без заходов в традиционные порты. Так что единственный заход для пополнения запасов свежей воды у них состоялся уже в Норвегии, власть над которой десять с небольшим лет назад перешла от Датской короны к Шведской. Причём, даже здесь, на самых задворках Европы, Бестужев выбрал для захода не куда более крупные Берген или, хотя бы, Тронхейм, а совсем мелкий Будё.
— Так и мне, и вам спокойней, Даниил Николаевич,- пояснил Бестужев…
Во время путешествия они много общались с Николаем Александровичем. Обо всём. Данька, даже, под каким-то душевным порывом, рассказал ему об Авроре. Та вела себя прям как онегинская Татьяна — сама писала, сама приезжала… Ой, похоже не на пустом месте Сашка написал своего «Евгения Онегина» — были, были в здешнем обществе такие девушки. И, судя по всему, далеко не единицы… А бывший майор изо всех сил пытался спасти её от той ошибки, которую она совершила бы связав свою судьбу с ним. То есть ему уже было наплевать, что она не подходит ему в качестве жены ни по одну из самим собой назначенным им параметров, кажется он уже просто любил её… и потому изо всех сил пытался уберечь от ошибки. Но, похоже, она совершенно не собиралась его слушать. Так что ему оставалось только одно — бежать и прятаться. Но душевного спокойствия такие действия ему, отчего-то, совсем не добавили. Не смотря на его убеждение в том, что он всё делает правильно.
До Архангельска они добрались за месяц с небольшим. Возможно по внутренним путям — через Ладожское и Онежское озеро, а потом караванным путём до большой деревни Сороки, а от неё уже морем до Архангельска вышло бы и чуть быстрее — но на шлюпы был загружены металлические слитки, из которых на Соломбальской верфи должны были изготовить киль и шпангоуты нового корабля. И с учётом их регулярной перегрузки с суден на телеги, а потом с телег на новые судна — весь выигрыш во времени точно был бы полностью съеден.
В Архангельске их встретил генерал-майор Миницкий, о котором Бестужев отзывался весьма нелицеприятно.
— Вор он,- угрюмо заявил Николай Александрович.- Был генерал-интендантом Балтийского гребного флота, попался на воровстве и отправлен сюда, на север. Держите с ним ухо востро Даниил Николаевич.
— Так и собирался,- усмехнулся Даниил. Уж чего-чего, а общаться с ворами он научился ещё в прошлой жизни. А в этой он подобное умение отшлифовал. Потому как подобной публики во время строительства обеих железных дорог он навидался по полной. Того же Несвижского вспомнить…