Двор. Книга 2
Шрифт:
Гостья понурилась, возразить было невозможно, хозяин барабанил пальцами по столу, встал, прошелся по комнате, постоял у окна, мороз разрисовал стекло длинными, как у пальмы в Аркадии, листьями, и вдруг спросил:
— А как бы ты повела себя, если бы не было на свете Дегтяря?
Катерина немного растерялась, но подумала и сказала: такие люди, как Иона Овсеич, должны жить по сто лет.
— Нет, — стоял на своем хозяин, — а все-таки: как бы ты поступила, если бы не было на свете товарища Дегтяря? Или, допустим, не стало.
Катерина
Прошла минута, другая, Катерина развела руками и со всей искренностью призналась: нет, она не может представить себе, чтобы товарища Дегтяря не стало.
Иона Овсеич покачал головой, глаза смотрели с укором, в голосе звучали нотки осуждения, но вместе с тем была и заметная теплота:
— Катерина, ты бросаешься из одной крайности в другую, не всякий способен понять, как ваш постылый Дегтярь.
— Ах, — схватилась за голову Катерина, — как я могла такое наговорить вам тогда! Никогда не прощу себе.
— Ладно, — Иона Овсеич положил руку на плечо, — что было, то сплыло. Загляни через пару деньков: насчет комнаты я поговорю в райисполкоме. Посмотрим.
— Вы обещаете! — невольно воскликнула Катерина. — Я верю.
— Посмотрим, — повторил Иона Овсеич. — А своему свекру немного укороти язычок, а то теряет иногда меру.
Неизвестно откуда, но спустя день многие во дворе уже знали, что товарищ Дегтярь целиком на стороне Чеперухи, а Катерина накануне просидела у него весь вечер.
Немедленно примчались Тося, Ляля, потом сама Клава Ивановна, и у всех на устах был один вопрос: правду или неправду говорят во дворе? Тосе и Ляле товарищ Дегтярь дал хороший нагоняй за то, что своей реакцией, по сути, поддерживают сплетни и слухи, а Малой ответил вопросом на вопрос:
— Малая, где сейчас находятся ключи от комнаты: у тебя или у Чеперухи?
Все ушли как будто успокоенные, хозяин собрался, наконец, заняться своими делами, пробило уже одиннадцать, но тут постучался майор Бирюк:
— Здравствуй, Иона Овсеич. Не поздно?
— Здравствуй, Андрей Петрович, — радушно откликнулся хозяин. — Заходи, заходи. Как живешь-можешь?
Майор был в гражданской одежде, на лацкане пиджака, слева, Золотая Звезда, под ней в три ряда колодки, Иона Овсеич присмотрелся, пересчитал — кажется, одиннадцать — и покачал головой: еще одна, была бы ровно дюжина, здесь явная недоработка. Майор засмеялся, показал пальцем на Звездочку, эмблемы для замены не имеет, Иона Овсеич поднял руки и сказал: сдаюсь.
Хотя гость решительно отказывался, хозяин включил электрочайник, поставил на стол графин перцовки, достал из шифоньера вязку вяленых бычков, две головки лука, сливочное масло, как назло, сегодня, утром доел, зато ждала поллитровая бутылка подсолнечного, с душистым ароматом, как на маслобойне.
— Ну, — оживился майор, вынул
Иона Овсеич потянулся к графину, но майор остановил, взял флакон, отвинтил колпачок, налил каждому по стопке и произнес:
— Фриден унд фройндшафт, как любят говорить сегодня немцы.
— За мир и дружбу, — перевел хозяин, отпил на четверть и прикрыл свою стопку ладонью.
— Овсеич, — погрозил пальцем гость, — ты хитер. Хитер. Чайник весело засвистел, Иона Овсеич засыпал пять ложечек чаю, пусть хорошо настоится. Андрей Петрович налил себе повторно, хозяину добавил до краев, и предупредил, что больше не позволит увиливать: пришлось опорожнить до дна. Поначалу закусили луком и бычками, хлеб макали в подсолнечное масло, майор похвалил, сказал, что это вкуснее всякой черной икры, затем нарезал колбасы, для хозяина ломтиками, себе оставил в куске, сделал третий заход, однако в этот раз согласился признать демократию: пусть каждый решает, как подсказывает совесть.
За чаем разговорились про Германию, майор отзывался о немцах по-разному, надо еще долго перевоспитывать, но насчет Ульбрихта прямо заявил, что это второй Тельман и недаром в Западной Германии так боятся. Материально обеспечены хорошо, живут лучше, чем у нас, умеют беречь копейку; а вот чтобы угостить человека, просто, по-нашему, — этого днем с огнем не найдешь.
Андрей Петрович засмеялся, безнадежно махнул рукой, Иона Овсеич откупорил перцовку, налил гостю в стакан, себе — полстопки, и провозгласил:
— За наше русское гостеприимство!
Перцовочка майору понравилась, люкс-прима, от бычков на пальцах оставался тонкий слой жира, майор принюхался, сладко зажмурил глаза и сказал: вот это стол — так бы семь раз в неделю, а с понедельника опять!
— Петрович, — шутливо погрозил пальцем товарищ Дегтярь, — ты, как я погляжу, научился хорошо делать книксены.
Гость не ответил, на секунду задумался, по глазам было видно, о чем-то постороннем, и, безо всякой связи, вдруг спросил насчет квартиры покойного Граника: что там за кандибобер получается? Есть родная дочь, прямая наследница, все по закону, а во дворе бабы языки чешут: то да се.
— Андрей Петрович, — поинтересовался в ответ хозяин, — ты на сколько приехал?
Майор укоризненно покачал головой: вот она, гражданка — человеку задаешь вопрос, а он тебе поперек — свой.
Товарищ Дегтярь отхлебнул чаю, взял кусочек хлеба, обмакнул в соль, немного пожевал, еще раз отхлебнул и сказал:
— Андрей Петрович, ты полагаешь, тебе оттуда, из Германии, лучше видно, какой у нас кондибобер получается?
Майор нахмурился, сказал, нечего на слове ловить, а насчет комнаты для круглой сироты он сам, если надо, нажмет на рычаги.