Двор. Книга 2
Шрифт:
На вечер он себе запланировал заново проштудировать тезис товарища Сталина насчет базиса и надстройки, в частности, то место, которое касается обратного момента, а именно, влияния надстройки, то есть идеологии, на экономику, однако пришлось отложить, поскольку вслед за ним, буквально по пятам, заявился майор Бирюк. Можно было подумать, что человек прятался в коридоре и дал хозяину время только раздеться, в иной обстановке это был бы неплохой повод для шутки, но после вчерашнего, конечно, требовалась другая нота.
Гость был одет в домашнее, байковая куртка с шалевым воротником, видимо, привез из Германии, коричневые штаны с черными, похожи на муаровую ленту, манжетами, руки глубоко заложены в карманы, на лице приветливая улыбка — словом, по внешнему
— Посмотреть на тебя, — лукаво улыбнулся Иона Овсеич, — прямо бюргер из Дрездена или Веймара.
Гость махнул рукой, сам взял стул, присел к столу и немного задумался. Хозяин присел напротив, потер пальцами виски, веки, Андрей Петрович сделал хозяину упрек, что совсем не щадит себя: поглядишь — бледность такая, словно только что из каземата.
Минуту-другую помолчали, гость поглядывал на хозяина, ожидая начала разговора, однако хозяин не начинал, и Андрей Петрович решился первый сделать почин:
— Овсеич, — сказал он, — то, что вчера произошло, забудь.
Хозяин по-прежнему молчал, непонятно было, слушает или не слушает, майор Бирюк поерзал на своем стуле, почесал затылок, прокашлялся и добавил:
— А я уже забыл. Всю ночь, поверишь, дрянь перед глазами мельтешила. Туда повернусь, сюда повернусь — а она за мной. Тьфу!
Майор засмеялся, Иона Овсеич внимательно смотрел, скривил губы, то ли усмешка, то ли боль, и произнес:
— Забыть, говоришь? Ну, хорошо, забыть так забыть.
Андрей Петрович насупился, черные точки на носу сделались заметнее и крупнее, кожа вокруг залоснилась, как будто смазали жиром, и покачал головой:
— Ты как наш полковник Полуян: хороший мужик, но не дай бог наступить на любимую мозоль — в гробу будет помнить.
— Меня не интересует ваш полковник Полупьян! — вдруг повысил голос Иона Овсеич. — И давайте без сравнений, майор Бирюк! Дегтярь любит ясность: день — это день, а ночь — это ночь.
— Ты что? — опешил Андрей Петрович. — Перебрал, что ли?
Иона Овсеич откинулся назад, правый глаз сощурился, левый сделался совсем круглый, гость, в свою очередь, наклонил голову, маленькие зеленые глаза смотрели в упор, так сидели полминуты или больше, наконец, майор не выдержал, отвел взгляд и засмеялся:
— Ну, Овсеич, ты кремень.
Хозяин сохранил свою позу, левый глаз немного ожил, гость вздохнул и пожал плечами:
— Черт его знает, все у вас на гражданке шиворот-навыворот: идешь мириться — а тебя хлобысть по сопатке, и ты же еще виноватый.
— По сопатке! — с ударением произнес Иона Овсеич. — Не как-нибудь иначе, а именно так: по сопатке!
— Слушай, — Андрей Петрович привстал, отодвинул стул, — в конце концов, я к тебе не за русской грамотой пришел: хочешь говорить по делу — давай, не хочешь — аллее гутен и ауф видерзеен!
Иона Овсеич машинально подался вперед, хотел сказать гостю, пусть сядет, но вместо этого сам поднялся, вышел из-за стола, остановился возле дивана, слегка взбил подушку, поправил одеяло, майор Бирюк сперва молча наблюдал, потом громко сплюнул, повернулся и хлопнул дверью. Иона Овсеич минуту стоял в задумчивости, опять дало знать себя сердце, словно иглой ткнули изнутри под лопатку, на всякий случай принял несколько капель валидола, разложил на столе выписки к работе товарища Сталина по проблемам языкознания и с ходу углубился. Поначалу мысли работали строго в нужном направлении, затем, видимо, по ассоциации, вспомнился известный горе-языковед академик Мещанинов, которому товарищ Сталин со всей откровенностью сказал, что если бы лично не знал его, то мог бы подумать, что имеет дело с сознательным врагом, но тут же, уже без всякой связи, встал перед глазами Андрей Петрович, и получилось, как будто слова товарища Сталина адресованы не академику Мещанинову, а майору Бирюку: если бы лично не знал его, то мог бы подумать, что имеет дело с сознательным врагом.
— Глупости, — произнес вслух Иона Овсеич, однако внутри оставался какой-то
Возле буфета на стене висела клеенка, еще покойная Полина Исаевна повесила, чтобы пар из чайника не портил обои, большие зеленые клетки связаны звеньями, как решетка, а по бокам что-то красное — морковка или редиска. Минуту-другую Иона Овсеич рассматривал спокойно, но постепенно нарастало раздражение против этой заведомой нелепости: какая-то тюремная решетка — и редиска! Иона Овсеич взялся опять за конспекты, хотел углубиться, но не получалось, встал со своего стула, чтобы пройтись немного по комнате, сделал несколько шагов от окна к двери и обратно, затем даже не успел осознать и проконтролировать, внезапно повернул к буфету, рванул со стены клеенку, бросил, на пол и притоптал ногой.
На душе стало полегче, можно было только удивляться, от каких пустяков зависит порою человеческое настроение, зафутболил клеенку в самый угол и засмеялся от удовольствия, такой меткий был удар.
На стене за долгие годы образовался большой темно-бордовый прямоугольник, вернее, здесь обои сохраняли свой настоящий цвет, но поскольку вокруг они сильно поблекли, неестественно ярким казался именно этот кусок. Обычная картина: все должно находиться в одинаковых условиях и меняться равномерно, иначе неизбежно получится разнобой. Вещи, как люди, взять хотя бы того же майора Бирюка: командир Красной Армии, полная грудь орденов, но просидел несколько лет в Германии, пусть даже наша зона, и что-то такое появилось в характере, во взглядах, в настроениях.
— Железный занавес! Они еще твердят про какой-то железный занавес! — невольно вырвалось вслух, Иона Овсеич тяжело вздохнул, налил из термоса воду в чайник, довел до кипения, насыпал в стакан ложечку заварки, выпил без сахара и снова сел за работу.
Лег довольно поздно, было уже около двух, однако никак не мог заснуть: каждый раз заново сама собою завязывалась полемика с Бирюком, тот кочевряжился, петушился, но в конце концов шел на попятный. Вроде бы можно было испытывать удовлетворение, тем не менее внутри оставался неприятный осадок, приходили на ум двадцатые годы, кулак с обрезом за пазухой, скрытые подкулачники, злобный старик Киселис, болтун и антисоветчик Лапидис. Иона Овсеич пытался прогнать всех этих непрошеных гостей, но, когда начинаются воспоминания, это как снежный ком: чем дальше катится, тем больше обрастает. Ушел Лапидис — пришел несчастный дурачок Ефим Граник, за ним Иосиф Котляр, потом доктор Ланда, но не теперешний, а тот, еще из первых лет советской власти, когда держал свой частный кабинет венеролога-дерматолога.
— Компания, — невольно воскликнул Иона Овсеич, — та компания!
Утром Иона Овсеич с трудом поднял голову: всю ночь напролет снились какие-то люди в балахонах, с пятнами крови, как американские куклусклановцы. Они двигались нескончаемой процессией, ровными рядами, в узких прорезях жутко зияли глаза, причем одна пара до того была похожа на другую, словно одни и те же глаза отражались и повторялись в тысячах зеркал.
По совету, который давала еще когда-то мать, чтобы забыть дурной сон, Иона Овсеич сразу глянул в окно, однако тут же выяснилось, что все гораздо проще и ничего таинственного нет: по радио, из Москвы, передавали о преступной банде врачей-убийц, ухо, перед пробуждением, успело услышать, но сознание еще не вполне переработало. Иона Овсеич не мог себе простить, что так заспался и пропустил важное сообщение, но через час-полтора, придя на фабрику, прочитал уже полный текст в газете «Правда»: «Уважаемый товарищ редактор! В мой адрес поступили многочисленные письма и телеграммы с выражением патриотических чувств по поводу разоблачения преступников врачей-убийц. Не имея возможности ответить каждому в отдельности, прошу через вашу газету передать мою сердечную благодарность всем организациям, учреждениям, воинским частям и отдельным лицам, поздравившим меня с награждением орденом Ленина за помощь, оказанную Правительству в деле разоблачения врагов советского народа. Лидия Тимашук. 9 февраля 1953 года».