Двор. Книга 2
Шрифт:
— Фима, если бы вы знали, как плачет ваша Лизочка и каждую минуту спрашивает, где ее папа, вы бы так не поступили. Разве ребенок виноват!
Ефим немножечко постоял рядом, она ждала, что он ответит, но он не произнес ни одного слова, повернулся спиной и пошел к воротам, которые со стороны Дюковского сада.
Дина так расстроилась от этой встречи, что забыла, зачем она здесь, на Староконном базаре, и с чем пришла, с тем и ушла.
Тося Хомицкая, когда узнала все в подробностях, сказала: это не случайно, что Дина именно сегодня пошла на Староконный покупать себе собаку и встретила
— Ой, — отмахнулась Дина и покраснела до самой шеи, — вы такое иногда скажете, Тося, что просто уши вянут.
Люди во дворе теперь успокоились и почти все соглашались с Лялей Орловой, что по-настоящему пострадал один Дегтярь, который чуть не заплатил своей жизнью. Полковник Ланда навестил больного, познакомился с историей болезни, поговорил с лечащим врачом и, в итоге, заявил, что у нашего Овсеича — банальный ангиоспазм, имеется небольшая ишемия; с такими болячками, если не трепать себе и другим нервы, можно тянуть еще двадцать лет.
— Ланда, — вздохнул товарищ Дегтярь, — я тебя слушаю и начинаю подозревать самого себя, что здесь не обходится без притворства.
— Овсеич, — ответил полковник, — не мудри. Я сказал, что надо беречь нервы, а не выдумывать себе лишние трудности и проблемы.
— Лишние трудности и проблемы, — повторил товарищ Дегтярь. — А кто же их выдумывает?
Полковник Ланда засмеялся:
— В данный момент выдумывает их Дегтярь, и я, как медик, запрещаю ему чинить ущерб здоровью советского человека.
— Есть, товарищ полковник медицинской службы! — Иона Овсеич сощурил глаза, в щелках хорошо были видны черные, как яблочко на мишенях, зрачки.
На другое утро дворничку Феню Лебедеву срочно вызвали в милицию, к следователю. Человек в гражданской одежде пристально посмотрел на нее и спросил: известен ли ей такой — Граник Ефим Лазаревич? Вместо того, чтобы сразу ответить, Лебедева сунула пальцы в рот, прикусила зубами и вскрикнула:
— Покончился?
Нет, сказал следователь, живой, и тут же задал новый вопрос: а почему Лебедева думает, что он должен был покончить с собой? Феня ответила, она так не думает, а просто испугалась за человека. Хорошо, кивнул следователь, но все-таки она не предполагала ничего другого, а именно это: что Граник покончил с собой. Почему?
Феня минуту помолчала и ответила: все жильцы и соседи говорят, что Граник был немножко тронутый еще до войны, а она до войны в этом дворе не жила, пусть спрашивают у тех, кто жил. Следователь посмотрел на нее пристально, как вначале, когда она только зашла, и сказал: Граник лежит в больнице, на Слободке, состояние тяжелое, его привезли из Дюковского сада — пытался повеситься.
В тот же день и на следующий милиция вызывала Орлову, Хомицкого, Дину Варгафтик и Клаву Ивановну. Беседа шла с каждым в отдельности, следователь предупреждал, чтобы говорили только правду, за ложные показания будут нести ответственность, однако, с какой стороны ни начинали, все сходились на том, что Ефим Граник всегда, еще с молодых лет, старался в своем поведении выделиться среди обыкновенных нормальных людей. Через день вызвали повторно Лялю Орлову, а потом больше уже никого не тревожили.
Товарища
Однако, как ни скрывали, товарищ Дегтярь выписался из больницы и узнал всю правду. Дело было так: он зашел к Ланде, чтобы тот помог ему достать новое лекарство пантокрин, на которое пока еще в аптеках был дефицит. Ланда твердо не обещал, но сказал, что свяжется со своими терапевтами, а потом, без всякой связи, вдруг перешел к Ефиму Гранику, как будто Иона Овсеич полностью был в курсе дела. И теперь оставалось обсудить только детали.
Товарищ Дегтярь сказал, что он впервые узнал подлинную правду, но тем красноречивее выглядит вся история со всеми ее участниками. А самое главное здесь, конечно, линия самого Граника: хотел он того или не хотел, в своей подоплеке его поступок не вызывает сомнений.
— Не понял, — сказал полковник Ланда. — Какая подоплека и какие сомнения?
— Sapienti sat, Ланда, — Иона Овсеич привстал, опираясь ладонями на стол. — Разумному достаточно сказанного. В свое время ты учил латынь и должен помнить.
— Овсеич, — командирским голосом обратился полковник Ланда, — прошу говорить со мной по-русски: какая подоплека и какие сомнения, если по нашей вине едва не погиб человек?
Товарищ Дегтярь наклонил вперед голову, глаза смотрели исподлобья, губы по углам сильно опустились, глубокие складки легли до самого подбородка:
— Когда человек переходит трамвайную линию, иногда секунда решает судьбу. Но если человек, которого якобы затравили, накладывает на себя руки, и тут же, через секунду, обязательно находятся спасители, в этом может видеть счастливую случайность лишь тот, у кого аналогичная психология.
— Овсеич, — полковник Ланда сделался бледный, как полотно, — твоя болезнь служит тебе хорошую службу, но не надо злоупотреблять.
— Какая болезнь? — удивился товарищ Дегтярь. — Доктор Ланда поставил свой диагноз: не трепать другим нервы — и он гарантирует мне еще сорок лет.
— Не сорок, а двадцать, — поправил полковник, — но, конечно, я сильно завысил.
— Не вам, — Иона Овсеич провел пальцем дугу в воздухе, — не вам, доктор Ланда, выдавать мне индульгенцию на здоровье и жизнь! Обойдемся без вас.
Через два дня полковник Ланда позвонил товарищу Дегтярю, чтобы тот прямо с работы заехал в военный госпиталь, на улице Чичерина, возле парка Шевченко: там для него приготовлен пантокрин.
Старшая сестра передала Ионе Овсеичу флакон и сказала: пантокрин — сильный препарат, лучше принимать в условиях стационара. Иона Овсеич удивился: что значит лучше или хуже? Если надо в стационаре, значит, в стационаре, а если амбулаторно, значит, амбулаторно.
Сестра пожала плечами, на лице была небольшая растерянность, и взялась за свои дела.