Двое в океане
Шрифт:
Золотцев с лукавым прищуром покосился на Смолина:
— Надеюсь, вы, голубчик, не против того, чтобы взглянуть на Вечный город? Да еще в компании очаровательной женщины?
— Конечно, не против. Но вы сказали, что разрешено шестерым…
Лицо начальника экспедиции снова стало озабоченным. Он выключил телевизор, опустился рядом со Смоляным в поролоновые объятия кресла. Вздохнул:
— Такое здесь дело… Деликатное. На шестое свободное место сразу два кандидата: академик и Доброхотова. Кому отдать предпочтение? Вроде бы академику — огромные заслуги имеет перед всем человечеством.
—
— Именно. Но об этом пока говорить нельзя…
— Почему же нельзя, если перед всем человечеством?
— Пока нельзя! — строго повторил Золотцев. — Но Орест Викентьевич уже бывал в Риме, даже там жил. А Доброхотова никогда. И очень просится. Отказать трудно — ветеран и в партии, и в науке. Если пригласить академика — Доброхотова обидится. А не приведи господь вступать в конфликт с заслуженной женщиной! Шуму не оберешься! Но если взять Доброхотову — неудобно перед академиком. И потом, только представить ее в этой поездке! На Рим не придется смотреть, всю дорогу будем слушать счастливые воспоминания о днях минувших на широтах Мирового океана…
— Ну и на ком же вы остановились?
— Принял Соломоново решение. Зашел к Солюсу и все ему рассказал начистоту! И он, как мудрый, воспитанный человек, сам отказался. В пользу Доброхотовой.
— Должно быть, старик надеялся.
— Конечно! И наверняка огорчился. Даже лицом померк. Но ни слова не сказал.
— Вчера он так рассказывал об Италии! Как о родной земле, — вздохнул Смолин. — Значит, поедет Доброхотова?
Золотцев снял очки, подержал их в руке.
— Нет! Место это останется свободным. Чтоб никому не было обидно. Ей скажу, что разрешение получено всего на пятерых. Вы меня поняли, Константин Юрьевич?
Смолин почувствовал на себе выразительный взгляд начальника экспедиции — его делали соучастником лжи.
— Понял! — выдавил с неохотой.
— Вот и ладненько! Ведь в конце концов всегда можно найти выход. — Золотцев сразу же оживился, словно почувствовал, что сбросил с себя груз ответственности, но тут же снова нахмурился:
— Конечно, надо бы взять с собой Чуваева…
— А Чуваев-то при чем? — удивился Смолин.
— При том, голубчик мой! При том! — Но пояснять свою мысль не захотел.
Выходя от шефа, Смолин почему-то не чувствовал радости от предстоящей поездки в Вечный город. Стоило бы пойти в каюту, поработать немного перед сном. Поработать не хотелось, и он поднялся на палубу.
Бухта поблескивала огнями, со стороны моря медленно вошел в нее очередной, похожий на длинную коробку паром с Сицилии, и в облик вечернего города добавил еще света своими многочисленными иллюминаторами, прожекторами по бортам и празднично разноцветными гирляндами лампочек на палубах.
Справа голубовато светилась рекламами набережная, у подножия зданий гостиниц, универсальных магазинов, банков красными и желтыми искорками прочерчивали полумрак сигнальные фонари автомашин. Чужая жизнь, чужой мир…
Скоростная многорядовая дорога вела их машины в Рим. Кавалькада состояла из двух новеньких, с иголочки, поблескивающих свежим лаком «фиатов». В первом, кроме Смолина, были капитан и Ясневич, во втором Лукина, Золотцев и приехавшая за ними из Рима молодая итальянка
Был солнечный день, был отличный, без выбоин, асфальт, была отличная скоростная машина, веселый шофер — итальянец, который ни по-каковски, кроме итальянского, не говорил, но всю дорогу с темпераментом южанина размахивал руками, при этом опасно отрывая их от баранки руля бешено мчащейся машины, и непрестанно что-то объяснял, шутил, вероятно, весело и остроумно, потому что сам заливался смехом. И была за бортами машины Италия, страна, которую Смолин видел впервые.
Дорога мягко перепрыгнула через невысокий прибрежный хребет и прильнула к груди просторной равнины, на которой простиралась чистая, ухоженная, неброско красивая и приветливая страна. Аккуратные лесочки, аккуратные, со строгими швами межей небольшие поля, светлостенные деревушки с домиками под красными шапочками черепичных крыш, с длинными балконами и широкими верандами, с окнами, на которых, как опущенные морщинистые веки, лежали ребристые деревянные жалюзи. Невысокие, похожие на зонтики, насыщенные духовитым солнцем нежно-зеленые пинии — средиземноморские сосны, — рослые эвкалипты, ровно расставленные вдоль дороги, создавали доброе путевое настроение — казалось, они ведут тебя к ясным, добрым целям, которые в конце пути.
— Хорошо им! Баловни природы! — вдруг произнес Бунич с оттенком неприязни. — Даже зимой зелено и тепло. А мы пять месяцев в году без травинки, без тепла — снег, дожди, слякоть… На каждый сезон своя одежка, да не одна, в зависимости от каприза погоды. Дешевле им жить. На одежду куда меньше тратятся, чем мы, не говоря уж о топливе…
Произнеся эту непривычно длинную тираду, Бунич снова примолк. Выходит, открывающийся за окнами элегический пейзаж у каждого вызывает свои ассоциации.
Все чаще стали встречаться городки, наступавшие своими окраинами на рощи и поля, погустело движение на дороге — приближались к Риму.
— И война по их земле прошла легонько. Все их древности и современности пощадила. Не то что у нас, — через четверть часа снова подал голос Бунич.
Смолин покосился на сидящего рядом с ним капитана. Интересно, сколько ему лет? По внешнему виду вполне мог быть участником войны. И она, такая вроде бы уже далекая, не дает ему забыть о себе.
Дома по краям дороги, вытеснив пинии и эвкалипты, сдвинулись ближе к обочине, поднялись в росте, посолиднели в облике, блеснули синеватым зеркальным стеклом витрин, ухоженной бронзой парадных подъездов. Дорога втискивалась в уличные ущелья Вечного города.
Прошло немало времени, прежде чем бесчисленные светофоры на перекрестках у подножий потемневших от времени почтенных каменных махин минувших веков пропустили их машины в самый центр города. На какой-то площади «фиаты» с трудом причалили к тротуару, найдя среди других застывших на стоянке машин крохотные просветы. Путешествие было окончено.
— Вначале приглашаем вас пообедать, — сказала Мария, исполненная молодой и деловой энергии натуральная блондинка, столь редкая среди итальянок. — А потом займемся нашими проблемами.