Двое в океане
Шрифт:
Все происходило столь быстро, что Смолин едва успевал переводить кадры и нажимать на спуск.
Вернулся сияющий Крепышин.
— Успели щелкнуть?
— Успел!
— Ой, спасибо! Представляете? Щечка как шелк! Одно удовольствие. Уф! И задарма! Как говорил Остап Бендер, ничто человеческое нам не чуждо. Все-таки я утверждаю, что Остап именно так и говорил!
На улице, ведущей к набережной, они увидели странного человека. Широко расставив ноги и прижав к щеке кинокамеру, он целился объективом в проносившиеся мимо лимузины. Присмотревшись, они поняли, что это Шевчик. В сторонке на тротуаре стоял
Но сейчас боцман пребывал в унынии. Наверное, ему порядком надоело таскаться за Шевчиком с тяжелой аппаратурой.
Шевчик издали увидел Смолина и Крепышина, бросился через улицу, заставив идущие автомобили притормаживать.
— Вы-то как раз мне и нужны! — закричал он во все горло.
Можно было подумать, что случилось нечто чрезвычайное. Впрочем, так оно и было, по словам Шевчика. Он начал съемки большой политической ленты, уже сработаны кадры на окраине города, где расположены утопающие в садах виллы богачей, только что взят компактный сюжетик с буржуйскими лимузинами, но самое главное впереди. В городе есть улица имени Пальмиро Тольятти. «Представляете! — Шевчика переполнял энтузиазм. — Да, да, названа в честь итальянского коммуниста! И вполне приличная новая улица!» Он уже был на ней, взяты общие планы. Но теперь нужен оживляж, так сказать, человеческий материал.
— Люди! Люди требуются! Трудящиеся! Помогите мне объясниться с трудящимися! Я пытался, но они почему-то не понимают. Странный народ! Во всем мире Шевчика понимали, а здесь только глаза таращат.
Отказать ему было трудно, хотя Смолину претил весь этот киноажиотаж.
— Я вас тоже обязательно сниму, — поспешил пообещать Шевчик, почувствовав его колебания. — Обязательно! Не сомневайтесь!
— Нет уж, увольте! Помочь — помогу, а в киноартисты не собираюсь!
Предприятие, задуманное Шевчиком, выглядело нелепо и смешно. На улице Тольятти он приставал к редким прохожим со своим «Ду ю спик инглишь?», почти никто из встретившихся по-английски не говорил, а тот, кто вдруг оказывался с английским, ответом своим приводил кинооператора в смятение, потому что, кроме одной английской фразы, Шевчик ничего не мог сказать и продолжал разговор уже по-русски, громко крича и размахивая руками.
Прохожие, пожимая плечами, уходили — к шальным иностранцам итальянцы привыкли. Крепышин стоял в сторонке и хохотал, довольный очередным бесплатным развлечением. Смолин тоже не вмешивался, и Шевчик обиделся:
— Ну почему вы не хотите мне помочь? Ведь так просто остановить кого-то: минуточку, сеньор, один к вам вопросик. Ну, пожалуйста, найдите мне кого-нибудь!
Смолин покачал головой:
— Нет уж, увольте! Своих героев ищите сами. А в переводе, так и быть, помогу.
Двоих Шевчик все-таки подцепил. Молодой парнишка, по виду студент, подтвердил, что действительно говорит по-английски.
—
— Спросите что-нибудь такое… Что-нибудь про борьбу за мир. Спросите, как он относится к угрозе войны.
Парень спокойно ответил, что он за мир и против войны, но поинтересовался у Смолина, кто этот человек с киноаппаратом, и, узнав, сниматься наотрез отказался:
— В эти игры не играю. Такое мне может боком выйти. — И ушел.
Шевчик недоумевал:
— Говорит, что против войны. Вроде бы прогрессивный. А выходит, контра!
Другой киногерой оказался покладистее.
— Сей руссо! — Он быстро протянул Смолину руку и крепко пожал. Потом ткнул себя пальцем в грудь и весело сообщил: — Коммуниста!
И громко расхохотался, довольный неожиданностью этой примечательной встречи, — сошлись два единомышленника из разных стран, которые еще минуту назад и не знали о существовании друг друга. Разве не удивительно!
Шевчик чуть не прыгал от восторга, суетился, выбирая подходящую точку, приложив камеру к щеке, кричал:
— Еще раз! Еще раз пожмите ему руку. Мне дубль нужен! Дубль!
Смолин выругался про себя, но, изобразив улыбку, снова пожал руку итальянцу. У того были жесткие, с грубой кожей пальцы, и Смолин подумал, что он из рабочих.
Шевчик подскочил ближе, пригнулся.
— Еще разок. Теперь второй дубль, крупным планом. Внимание! Повтор!
— Подите вы к черту! — спокойно отозвался Смолин, не глядя на Шевчика и продолжая улыбаться итальянцу.
Тот тараторил по-своему, вскидывал руки, словно перед ним была целая толпа, похохатывал, а Смолин покорно вторил ему:
— Си, компаньо, Си!
Шевчик бросил умоляющий взгляд в сторону Гулыги.
— Коля! Может, ты пожмешь? Пожми ему руку! Ну!
— Не могу я, Кирилл Игнатьевич! Не могу! Неудобно как-то. Не артист я… — стонал боцман, и вид у него при этом был самый разнесчастный.
Когда отчаявшийся Шевчик бессильно опустил камеру, Смолин, уже прощаясь с итальянцем, снова пожал ему руку и сказал:
— Арриведерчи, амико!
Это был весь набор итальянских слов, которым он располагал.
Итальянец помахал на прощанье рукой и зашагал своей дорогой.
К Смолину устало подошел Шевчик.
— Вы меня подвели! — мрачно заключил он. — Очень даже!
— В комедиях не участвую, Кирилл Игнатьевич. Уж извините!
— Может, пойдем? — нетерпеливо вмешался Крепышин. — Академик толковал, будто тут есть какие-то древнеримские термы. Взглянем?
— А на развал не подадитесь? — спросил Гулыга, и в голосе его затеплилась надежда.
Крепышин насторожился:
— Развал?! Что это за развал?
Гулыга объяснил, что это такой рынок, где всякую всячину продают по дешевке. Бери что хочешь, цена для любой вещи одна и та же, рубашка ли это, джинсы, чулки или что другое. Если Смолин с Крепышиным желают, он покажет, бывал там в прошлом году. Да вот…
Боцман осторожно кивнул в сторону Шевчика, который в этот момент менял в камере объективы.
— Кирилл Игнатьевич! — протянул умоляюще. — На развал бы! Вы же обещали. А то придем к шапочному разбору. Бабки-то так и не послюнявили.
— Чего? — не понял Шевчик. — Чего не послюнявили?
— Да бабки. Деньги, стало быть. Лиры ихние. У вас-то они тоже не потрачены.
Шевчик удивленно вскинул брови:
— Действительно! Не потрачены эти самые бабки! А надо бы!
И засуетился, упаковывая свое хозяйство.