Дверь
Шрифт:
– На. Небось не сообразил взять.
Секретарь директора Людмила Аркадьевна сказала в трубку голосом приветливым, но с дисциплинирующими нотками:
– Здравствуйте, Александр Иванович. Вам завтра нужно присутствовать на заседании ученого совета.
– Не могу, Людмила Аркадьевна, дорогая, - сказал он.
– Видите ли, с сегодняшнего дня я лежу на Второй Дороге. Меня будут резать.
– Не шутите так, Александр Иванович.
– Какие уж тут шутки. Шестое отделение, торакальное. Шестая палата. Все больные тут торакальцы.
– Я передам Арсению Павловичу, - чуть слышно прошелестела Людмила Аркадьевна.
– Желаю вам стойкости духа.
"Сейчас позвонит сюда в справочное - мне не поверила". Петров вздохнул, поймав себя на том, что и сам до конца не поверил в этот внезапный зигзаг в своей судьбе.
После обеда пришла Софья.
Петров толкался в вестибюле, ждал телефон, чтобы позвонить дочери, и вдруг увидел Софью в раздевалке. Она была в короткой дубленке, длинной клетчатой юбке и мохеровой шапочке. "Почему все сразу оделись в зимнее, еще осень не отшумела".
Раздевалась Софья спокойно. Стройная и подтянутая. Лицо задумчивое. Лоб чистый. Прическа гладкая, как у балерины. Лишь колец на пальцах больше, чем надобно бы, да брошь слишком тяжелая и слишком новая. Петров не почувствовал ни радости, ни тревоги, не почувствовал даже любопытства и не удивился этому своему равнодушию.
– Ну ты и напугал меня, - сказала Софья, подходя к нему и протягивая ему руку.
– И когда это стало известно?
– Вчера.
Она отвела глаза и долго смотрела поверх его плеча на плакат с кишечными палочками на немытых овощах и фруктах.
– Как ты себя чувствуешь?
– спросила она.
– Нормально.
– Когда операция?
– Дней через десять - пятнадцать.
– Аркадию не звонил. Дочери тоже.
– Собирался сейчас.
– Я позвонила. Они приедут тебя навестить. Мне Эразм сказал. Попросил буженины и вообще - к нему кто-то там приезжает.
– Софья говорила, как бы утешая его, что придет Анна, принесет вкусненького, что после операции ему потребуется черная икра для гемоглобина, а он думал - существует ли на самом деле это парадоксальное состояние, которое называют "одиночество вдвоем", и если существует, то, наверно, для этого нужны какие-то особые данные, может быть импотенция, может быть интеллигентность.
Уходя, Софья как-то странно на него посмотрела; он отметил, что она все время бросала на него украдкой эти странные взгляды, в которых любопытство было смешано с жалостью, и эти взгляды озадачили его, в них не было раздражения, ставшего за последнее время постоянной величиной в их отношениях.
Гардеробщица, крепкоплечая, крепконогая женщина, какие главенствуют в домовых комитетах, поманила его пальцем.
– Твоя жена? Интересная. Артистка. Я ее по телевизору видела. Слышь, - гардеробщица перешла на шепот, - а у тебя ЭТА болезнь?
Петров кивнул.
– А всякие мысли в голову не пускай. Мысли не способствуют. Понятно, с такой женой-красавицей бел мыслей
– Понял, - сказал Петров. Он действительно понял. Странные Софьины взгляды происходили от какого-то знания, которым он, Петров, не располагал. Скорее всего Эразм, попросив буженины, что-то Софье намолол: скорее всего назвал процент смертности в его положении - конечно, если поражена трахея, на что он намекал, то и процент смертности должен быть высоким, а ничто так не примиряет жен с мужьями, как сознание того, что муж при смерти.
Проходившая мимо старшая сестра их отделения, высокая и стройная, даже немного вытянутая, похожая на Снегурочку, написанную совместно Билибиным и Боттичелли, подтолкнула его легонько к дверям отделения.
– Нельзя так долго стоять в вестибюле, тут сквозняки. Идите-ка в свою палату.
Вечером, когда все смотрели программу "Время", Петрова позвала постовая сестра Лидочка.
– Вас к телефону, - сказала она удивленно.
– Пожалуйста, в ординаторскую. Доктор Эразм Полувякин.
– Сестра была очень молоденькая, крутобедрая, как луковка, на крепких, звонко шагающих ножках. Она проводила Петрова в ординаторскую, взяла трубку и сказала, заливаясь румянцем:
– Доктор, сейчас трубку возьмет больной Петров. Но я вас прошу не звонить ему больше. У нас категорически запрещено звать больных к телефону.
– Понял, как меня уважают?
– закричал в трубку Эразм.
– Видел, какие у нас в медицине кадры? Сто процентов за то, что она хорошенькая. Только хорошенькие позволяют себе дерзить врачам.
– Хорошенькая, - подтвердил Петров.
– Я бы даже сказал - очень хорошенькая.
Сестричка покраснела еще гуще.
Эразм закричал в трубку:
– Я тебе так позвонил - потрепаться. Как настроение?
– Что ты Софье нагородил - сколько процентов за смертельный исход?
– Восемьдесят восемь, брат, восемьдесят восемь. На пятьдесят процентов они не клюют. Саша, я же баб знаю. Будет бегать к тебе в больницу, как к любовнику на свидание. Самонаилучший харч притащит. Икорку. Бананы. Ананасы. Даже моя Персефона рвется. Собирается тебе блинчики с мясом нажарить. Уж на что равнодушная. Ну ладно, Петров, всего. Дыши ровнее.
– Вы спите с сонными?
– спросила сестричка, закрывая ординаторскую. Первая ночь в больница трудная - новички, по обыкновению, не спят. Я вам укол сделаю.
Но и с уколом Петров долго не мог уснуть. Храпели и стонали сопалатники. Было душно - проветривали только днем, для чего все из палаты выходили. У окна шелестяще, как дождик по опавшим листьям, плакал во сне Голосистый.
Когда Петров все же уснул, посетило его сновидение "Уход жены Софьи к другому".
Софья, такая, какую он видел днем, в короткой дубленке и клетчатой юбке, уходила от него с артистом Яковлевым (все же с Яковлевым, не с каким-то там Челентано). На прощание Софья сказала: