Двенадцатый год
Шрифт:
После выпивки Цицеро размяк и раскис еще больше и предался своим обычным воспоминаниям о "Дружеской типографии" и о "старце Божьем Николай Иваныче".
– То-то времечко было, то-то золотое, как вспомнишь!.. Соберемся мы это, бывало, в типографию раненько, чем свет да заря, разберем это свои уроки, какой кому урок положен: кто гранки пригоняет, кто текст гонит, кто титул, кто шмуцтитул - и пошло щелканье, пошли погромыхивать у каждой кассы... Тут я стою, Цицеро, тут это Петит - махонький такой наборщичек, так Петитом звали, там Абзац - верзила такой был, Сидор с Замоскворечья, так Абзацем звали, - и ну катать, громыхаем да громыхаем... А тут из университета прибегут студенты, начнут это об кураторе своем рассказывать,
– "Ты что это делаешь?" - спрашивает его Херасков. "Да тяжела, говорит, сударь, поэма ваша - не могим взять..." - Так тот плюнул и ушел... Да уж после сам, тихонько от жены, и издал себе в убыток... Эх, времечко было! так бы и умер в типографии!
– Да что ж ты после в другую типографию не поступил, а в полицию пошел?
– Не судил Бог.
– Отчего так? кто мешал?
– Да с горя-то у меня руки трястись стали, ну и не гожусь в наборщики, шрифты только путаю да роняю... не судьба...
– А не с водочки ли?
– С этой, с подлой-то? Нет, не с нее!
И он еще выпил этой "подлой" и опять горестно покачал головой.
– Как будете, батюшка, в Авдотьине, скажите от меня старцу Божию, Николай Иванычу, что Кузька-то Цицеро земно ему, отцу и благодетелю, кланяется, стопы-де его лобызает... Он знал меня, Кузьку Цицеру... Как это, бывало, придет в типографию, глянет это на нас, улыбнется, а у нас и ушки на макушке, а рты от радости до ушей: "Работайте, говорит, работайте, детки, да только воздух чаще, говорит, освежайте, чтобы окна были летом настежь, а то говорит, эта свинцовая пыль вредна для здоровья... И чтоб вы думали, батюшка Алексей Фе-дорыч, - воздух этот от литер такой делается, что ни одна тварь в типографии не жила: ни крысы, ни мыши, ни клопы, ни тараканы - ничто не держалось; даже, я вам скажу, кошка дурела, как, бывало, полежит на наборе али-бо в кассу заберется... Не выносит это никакая тварь этого духу...
Мерзляков, слушая полупьяную болтовню, задумчиво улыбался. Он сам вспомнил, как юношей бегал в типографию, удивлялся быстрой работе Кузьки Цицеро, который, бывало, взглянув в оригинал, закрывал глаза и так с закрытыми глазами набирал, причем его руки необыкновенно быстро бегали по кассе и никогда не ошибались в выборе той или другой буквы. Юношу Мерзля-кова изумляли горы бумаги и книг, выходивших из "Дружеской типографии" Новикова.
– Ну, пора мне и в свою постылую - строчить ле-порты да пачпорты... Счастливо оставаться, батюшка Алексей Федорыч... Спасибо на угощеньи, на привете, на ласковом слове... Не забудьте же старцу Божию поклониться от горькой пьяницы, от Цицеры...
Он торопливо поклонился, как бы стыдясь дружеского пожатия руки бакалавра, и так же торопливо вышел.
– Ишь, шляется ярыга!
– послышалась в передней воркотня Мавры, когда Цицеро уже вышел на двор.
– Утопил уж зенки бесстыжие! Шишига этакая!
Вслед за выходом "Цицеры" в кабинет вошла Ириша, которая, по-видимому, сгорала нетерпением узнать, в каком расположении духа воротился дядя с раута. Она не без основания угадала вчера, что и у дяди ее "недостает одной пряди волос" или, скорее всего, сердца, которое потеряно бакалавром чуть ли не в доме Хомутовых. Любя сама, девушка поняла, что и ее сердце с некоторых пор стало глазастее и чего не видело прежде, то начинало усматривать теперь. И странное дело, - ей показалось, она даже это сознавала, что с того
– Что, дядечка, весело было вам вчера у Хомутовых?
– смело защебетала она.
– Нет, очень невесело, Ириней, - отвечал бакалавр, не глядя на нее.
"Бедный дядечка!" - разом подумала она: "верно та огорчила его..." И ей стало жаль дядю.
– Отчего невесело, дядечка милый?
– Да пришлось самому убедиться, брат Ириней, что слава мира сего лист на дереве... Подул ветер - и опал лист.
Девушка не могла понять, на что намекает дядя - на личное какое горе, или на что-либо иное.
– Что же такое случилось, дядечка?
– спросила она нерешительно.
– Да была там княгиня Дашкова, - помнишь, я тебе много говорил о ней.
– Ах, да! это та, что была начальником над мужчинами?
Мерзляков улыбнулся наивному вопросу.
– Да, начальником над мужчинами - президентом Академии российской.
– Помню, помню, еще портрет ее видела в мундире и со звездой. Что ж она?
– Она была вчера там... это развалина какая-то жалкая. Вспоминала о том, как когда-то Вольтер у нее ручки целовал, а теперь ее почти все забыли.
– Бедная!
Но ее не то интересовало. Повертевшись около дяди и заглядывая ему в глаза, она стала ласкаться к нему, как маленькая.
– А она, дядечка?
Несмотря на то, что не было сказано, кто она, Мерзляков догадался, о ком спрашивают, и смущением выдал себя... Ириша почувствовала в этот момент, что она с дядей не только на одной доске, но что, напротив, они поменялись ролями: она стала дядей, а он - смущенным Иринеем.
– Кто она?
– спросил бакалавр, стараясь быть равнодушным, хотя и у него она прозвучала как-то особенно, подчеркнуто, крупно.
– Да ваша ученица, дядечка?
– Ничего... что ж ей...
– Ас вами, дядя, она ласкова?
– Ласкова.
– И любит вас? Бакалавр опять смутился.
– Да что ты пристал ко мне, гадкий Ириней! Как да как! Ну, как обыкновенно любят учителя, - говорил он, стараясь спрятать глаза.
– Учителя... А она хорошенькая?
– На Мавру похожа!
Ириша расхохоталась. Она увидела, что дядя овладел собой.
– А вы ее, дядечка, любите?
– ластилась она, словно кошечка.
– Люблю.
– А как? много? очень?
– Конечно, больше, чем тебя.
– Вот еще!
Но в душе она сознавала, что иначе и быть не может, что и сама она любит его больше, чем дядю.
– Однако, Ириней, нам сегодня надо будет пораньше пообедать, - сказал бакалавр деловым тоном.
– Что маменька?
– Да она все с этой богомолкой, дядя.
– А разве она и ночевала у нас?
– Да. Бабушка в восторге... Та ей иорданской водой глаза мазала, и бабушка говорит, что глазам стало лучше.
– Ну, теперь маменька будет с ней целую неделю носиться - и пускай! Меньше будет жаловаться на поясницу да на глаза... А я после обеда сейчас еду.
– Куда, дядечка?
– В Авдотьино, к Новикову.
– Это к тому старичку, что мы в прошлом году с вами ездили?
– Да, к нему.
– Ах, дядечка милый, возьмите и меня с собой!
– Нет, Ириней, нельзя... Я по делу, ненадолго - на день не больше, и сейчас же ворочусь.
– Ах, дядя!
– И девушка сделала печальное лицо. Ей вспомнилось, как хорошо в прошлом году было в Ав-дотьине, как ей понравился старичок, его птицы, звери, рыбы, лес - все там так хорошо! Там просто рай. Мельница с шумящими колесами, с этой жемчужной водой, с ее неустанной стукотней... А этот пчельник у опушки леса, этот пчелинец с ситом на лице и с головою в мешке... эти рои пчел...