Двенадцатый год
Шрифт:
Старуха поникла головой и замолчала. Никто не смел нарушить этого молчания. Послышались чьи-то сдержанные всхлипыванья. Это плакала Софи Давыдова, уткнувшись носом в платок, - только плечи вздрагивают.
– Что с тобой, голубушка моя, Соня дорогая?
– нагибается к ней встревоженная Аннет...
– Ничего, ничего, милая... Мне... мне жаль княгиню... бедная, бедная она.
– И девушка еще пуще заплакала. К ней подошли Денис и Козлов.
– Софи! о чем ты?.. Что с ней?
– спрашивает Денис.
– Не вынесла рассказа, бедненькая, -
– Ах, Софи! как не стыдно...
– Как вам не стыдно останавливать эти святые слезы!
– неожиданно вспылил Козлов.
– Оставьте ее, мы с вами так не заплачем - у нас слезы будут грязные.
Все с удивлением посмотрели на Козлова; даже плачущая отняла платок от глаз и робко взглянула на него. Он был неузнаваем: бледное лнцо вспыхнуло, губы дрожали...
– Оставьте ее! не мешайте ей!..
– и, нетерпеливо махнув рукой, он вышел из комнаты.
– Вот он всегда так - такой сумасшедший! Сам же дурачился, издевался над старушкой, а теперь на нас же накинулся, - объяснила огорченная Аннет.
– Ничего, милая, - я уж не плачу, - успокоила ее Софи.
– То-то не плачу... А он на нас же вспылит - зачем не плачет, зачем помешали плакать! Я уж его знаю... Теперь он, наверное, в саду безумствует; бегает и цветники портит.
Когда вслед затем Аннет, Софи и Мерзляков с Денисом вышли на террасу, то позади цветников, за кустом рябины, они услыхали голоса Козлова и Яшки.
– И тебе никогда не хотелось удавиться или утопиться?
– сердито говорил первый голос.
– Помилуйте, барин, как же это можно!
– нерешительно отвечал Яшка.
– Врешь, дурак! разве тебе никогда не было скверно, так, чтобы в петлю, значит?
– Как не бывать - бывало... А что поделаешь, барин, - жить надо.
– Да ты просто философ, черт побери! А ты вот что, Яша, поди да вынеси мне тихонько мой плащ, шляпу и трость. Я хочу улепетнуть.
– Так вам и позволили!
– раздался вдруг голос Аннет.
Застигнутый врасплох, Козлов вышел из-за рябины. Яшка скромно удалился через калитку, бормоча про себя: "Вот чудной барин... завсегда такой... должно, с жиру бесится, да не с чего: худ как щепка... а добрый барин..."
– Вы что, сударь, хандрить вздумали?
– продолжала Аннет.
– Нет, кузина, так...
– Знаю я вас - так!
– Да вот те Христос так! лопни глаза-утроба! с места не сойти...
– Знаю, знаю... Чем вам хуже, тем вы больше дурачитесь.
– Да я, милая кузина, и не дурачусь... Я вот сочиняю оду московскому небу - Глинке обещал в "Русский Вестник"*, да Карамзин в "Вестник Европы" перебивает... Вот начало:
Небо белобрысое В Москве оказалося, Урания лысая Намо тка досталася,
Что с седою крысою - С Нордом обвенчалася...
Гости засмеялись. Смеялась и Софи, хотя глаза ее еще были заплаканы.
– Чем хуже какой-нибудь державинской оды? И у него непременно Норд, и у меня Норд, только у него
– Только у вас "зефиров крылатых" нет да "нимф", - заметил Денис Давыдов.
– Что ж, и зефиры будут, и нимфы...
И Козлов, расставив ноги и уткнув в лоб указательный палец, торжественно продекламировал:
Зефиры без штаников. Но с вяземским пряником, А нимфы без юбочек, Но... но...
Вот канальство, рифмы и не подберу... Алексей Федо-рыч! профессор пиитики! помогите, - обратился он к Мерзлякову.
– А ведь ваша шутка больше серьезна, чем вы ей придаете значения, спокойно сказал Мерзляков.
– Я вижу и предчувствую, что в русской поэзии должен скоро совершится перелом, и... крутой... По вашей шутке я сужу, что "норды", "зефиры", "нимфы" и вся эта греческая мифика в поэзии начинает возбуждать смех. Державин умирает, умирает и его поэзия с мификой... Вместо Державина на Руси должен народиться новый поэт - народный без мифики...
– Ас лаптями на ногах... Да такой уж народился.
– Кто же он?
– Да я, Козлов - к вашим услугам, господин профессор.
– Дай-то Бог.
– А скажите, пожалуйста, - перебила его Аннет, - какое впечатление произвела на вас княгиня Дашкова?
Мерзляков, помолчав в каком-то нерешительном раздумье, отвечал с грустью:
– Признаюсь, вам, Анна Григорьевна, если бы я увидел теперь вот здесь, у меня под ногами, череп Цезаря - это зрелище едва ли бы произвело на меня впечатление более горькое, чем вид Дашковой и ее рассказ. Это череп Цезаря, которым играют дети... Вы, кажется, глубже всех нас прочувствовали это, - ласково обратился он к Софи.
– Да, я ее могла слушать, - застенчиво отвечала девушка.
– Я другое думала...
– Что же вы думали?
– Мое сердце обливалось кровью при мысли, что она сама не сознает, как жалка она, как отжила... Мне кажется - я об этом думала прежде совсем по другому поводу" - что люди не сознают своего падения или несчастия, и вид этого со стороны невыносим.
– Это глубокую мысль сказали вы, сударыня, глубокую, - повторил Мерзляков задумчиво.
– Это так же справедливо, как и то, что мы сами не чувствуем нашего движения вместе с землею вокруг ее оси.
– Одна пьяные это чувствуют, - заметил философски Денис, которому в кругу боевых товарищей, и особливо в обществе закадычного друга Бурцева, не раз приходилось испытывать это вращательное движение с землею около ее оси.
Только Козлов, против своего обыкновения, стоял молчаливый, задумчивый и грустный, скорее как бы злой. По временам он взглядывал на Софи, и по лицу его пробегала какая-то добрая, смягчающая это лицо тень, Аннет видела это и почувствовала что-то на сердце нехорошее, точно ссадина какая-то, боль тупая.