Две причины жить
Шрифт:
— Сегодня мы рассматриваем лишь сам факт принудительной госпитализации Тамары Ивановны Синельниковой. Обоснованность данной меры или отсутствие медицинского и юридического обоснования. Затем мы перейдем к факту лишения Тамары Синельниковой всех гражданских прав: регистрации, квартиры, права на свободу передвижения и свободу вообще. Мы должны решить, относится ли Тамара Синельникова к лицам, представляющим опасность для общества и потому изолированным от него. Комиссия по гражданским правам обратилась в суд со своим принципиальным мнением, предоставила нам документы,
Уже выступили Валентина Петровна, Сергей как представитель интересов Тамары, и теперь она сама отвечала на вопросы. Она говорила ровно, правильно, с грамотными интонациями преподавателя, но чувствовалось, что нет в ее жизни ничего более горького и тяжелого, чем то, о чем ее спрашивают.
— Тамара Ивановна, — спросил судья, — у вас были плохие отношения с дочерью?
— Я бы так не сказала. Моя дочь — человек импульсивный, поддающийся чужим влияниям, но мне всегда казалось, что мы по-настоящему привязаны друг к другу.
— В таком случае как вы объясняете то, что ваша дочь обратилась в милицию с просьбой силой доставить вас в психиатрическую больницу? Может, была ссора, вы вышли из себя, дочь подумала, что это проявление болезни, и не смогла с вами договориться?
— Моя дочь в зале. Она знает, что я никогда не выхожу из себя. У нас никогда не случалось громких ссор. А в тот вечер мы с ней пили чай, затем я ушла спать и, лишь когда уснула, меня разбудил целый отряд людей в форме. Я думаю, что это не было идеей моей дочери. Она просто выполнила то, что требовал от нее муж, Князев Вячеслав Евгеньевич. Разногласия с ним у меня были. Это не относится к теме данного заседания, я просто скажу, что не одобряла его способа существования.
— Можно мне задать вопрос? — обратился к судье Сергей. — У меня есть свидетельство вашей соседки по лестничной клетке, которая утверждает, что видела, как зять сексуально вас домогался. Что вы можете на это сказать?
— Ничего. У моего зятя своеобразная манера поведения. Я бы назвала это хамством. Трактовать его мотивы мне не приходило в голову. Я считала, что в своем доме могу поставить его на место.
— Не потому ли вы остались без дома? — вдруг с откровенной симпатией улыбнулся судья и объявил перерыв.
Алиса ходила по периметру палаты, преодолевая слабость, головокружение и стараясь ни о чем не думать. Она бормотала сквозь зубы фрагменты разных ролей, стихи. Но черная тоска все-таки добралась до ее сердца. Сжала его так, что не вздохнуть. Как страшно оставаться с болезнью одной. Тамара с Диной сегодня на суде. Других знакомств Алиса заводить не хотела. Но из палаты нужно выйти. В холле на месте сестры Тани сидел светловолосый парень. Алиса быстро прошла мимо него, низко наклонив голову. Никому не надо видеть, какая она бледная, ненакрашенная, со свалявшимися волосами. Алиса постояла в коридоре у окна, заглянула еще в один холл, вдохнула свежего воздуха на крылечке. Спуститься в сад ей пока не удастся. Наконец она совсем устала, тоска улеглась в груди, как задремавшая тигрица.
Алиса запахнула поплотнее халат и вновь опустила глаза, проходя мимо парня. Но он вдруг вырос у нее на пути. Она даже испугалась, посмотрела на нею, но но смогла рассмотреть лица. Такое откровенное восхищение, обожание светилось в его взгляде. Как будто софит включили в больничном холле.
— Алиса Георгиевна, — сказал Блондин, — я вас жду. Я тут журнал купил с вашим портретом, вы не подпишете? — Он бросился к столу, вернулся с «Элитой» и ручкой. Она пожала плечами, взяла у него ручку, попросила: «Подержите журнал», и задумалась на секунду.
— Как вас зовут?
— Валентин.
Она размашисто написала по темно-красному фону: «Валентину. Светлому человеку моего пасмурного дня».
Он прочитал и покраснел от удовольствия:
— Какая вы чудесная. Надо же! Чтоб так повезло! Первый раз в жизни мне повезло.
— Такому парню до сих пор не везло?
— Да я не знаю, честно. Просто ничего хорошего не было. Я вас с детства обожаю. Мы с мамой смотрели ваши фильмы по телевизору, и она говорила: «Смотри, Валя, какая красивая женщина».
— Хотите, я и маме подпишу журнал?
— Мамы больше нет.
— Мне жаль.
«И меня скоро не будет», — подумала Алиса и поняла, что не сможет остаться одна.
— У вас есть пять минут? Посидите со мной. Мне очень плохо.
Игорь сидел в тесной подсобке и смотрел, как Наташка глотает таблетки и запивает их водкой. Она опухла от слез, охрипла от крика и икала от этих поганых колес.
— Перестань, Наташа, — в сотый раз попросил он. — Давай ты умоешься, я тебя причешу, голову помассирую, ты протрезвеешь. Надо ехать в морг.
— Ты что, охренел? Я не могу. Я не могу смотреть на мертвую маму… Мертвую маму. — Она тихонько заскулила, да так жалобно, что у Игоря навернулись слезы на глаза.
— Ну кто-то еще у тебя есть? Кто-то тебе поможет?
— А кто у меня есть? Блондинчик — уголовник, мы его посылали психа грохнуть. Он не пойдет. Машка — сука, соседка, я с ней сама не пойду. Дина, Сережа, к ним в таком виде нельзя. Я пьяная.
— Поспи здесь до утра. Только я таблетки у тебя отберу.
— Без таблеток я до утра подохну. Я домой поеду. Может… я не знаю, что может быть…
Игорь поднял Наташку, довел до машины. В дороге ее укачало, и она начала похрапывать. Он разбудил ее у дома, спросил: «У тебя какой подъезд?»
— Четвертый, — сказала она и с таким ужасом посмотрела на дверь своего подъезда, что Игорю понадобилась вся выдержка, чтоб не нарушить собственные правила. Не думать о других больше, чем о себе. Не брать на себя ответственность за ситуацию, когда можно этого не делать. Держаться подальше от чужого горя. Наташка вышла из машины и неуверенно направилась к двери. Игорь быстро уехал и не видел, как перед Наташкой возник какой-то мужчина. Она чуть не налетела на него.