Две могилы
Шрифт:
— Я полагаю, достаточно. Позвольте узнать ваше имя.
Она снова набрала номер. Швейцар нахмурился. Она понимала, что сейчас он нажмет на сброс.
— Прошу вас, одну секунду, — произнесла она с новой очаровательной улыбкой.
Рука швейцара уже потянулась к кнопке, когда трубку наконец подняли.
— Алло! — поспешно сказала она.
Рука опустилась.
— Могу я узнать причину такой возмутительной настойчивости? — послышался бесцветный, почти замогильный голос.
— Алоизий? — удивленно воскликнула женщина.
Ответа не последовало.
— Это я, Виола. Виола Маскелене.
Снова долгая пауза.
— Как вы здесь
— Я приехала прямо из Рима, чтобы поговорить с вами. Это вопрос жизни и смерти. Прошу вас.
Ответа не было.
— Алоизий, я обращаюсь к вам в память о… о том, что раньше было между нами. Пожалуйста.
Тихий, неторопливый вздох.
— Что ж, в таком случае заходите.
Лифт, прошипев, остановился на небольшой площадке, застланной бордовым ковром, со стенами из темного полированного дерева. Единственная дверь была приоткрыта. Леди Маскелене зашла в квартиру и замерла в изумлении. В прихожей стоял Пендергаст, облаченный в шелковый халат с персидским орнаментом. У него было изможденное лицо, волосы слиплись. Не позаботившись закрыть дверь, он молча развернулся и направился к ближайшему кожаному дивану. Его походка, прежде порывистая и энергичная, сделалась вялой, как будто он двигался под водой.
Леди Маскелене захлопнула дверь и последовала за ним в розовую гостиную, украшенную крохотными, скрюченными деревцами бонсай. На трех стенах висели полотна импрессионистов. Четвертую занимал водопад, стекающий по плите из черного мрамора. Пендергаст опустился на диван, Виола пристроилась рядом.
— Алоизий, — сказала она, стиснув его ладонь обеими руками. — Когда я увидела вас, у меня чуть сердце не разорвалось. Как ужасно все вышло. Мне очень жаль.
Он посмотрел скорее сквозь нее, чем на нее.
— Я даже представить не могу, что вы сейчас чувствуете. — Виола снова сжала его руку. — Но вы не должны казнить себя. Вы сделали все, что могли, я уверена. Однако предотвратить беду было выше человеческих сил. — Она выдержала паузу. — Я бы очень хотела что-нибудь сделать для вас, чем-то помочь.
Пендергаст мягко высвободил руку, прикрыл глаза и сцепил пальцы на затылке. Казалось, ему стоило больших усилий сосредоточиться, не выпасть из реальности. Затем он снова открыл глаза и посмотрел на Виолу:
— Вы что-то сказали про угрозу жизни. Чьей?
— Вашей, — ответила она.
Поначалу он словно бы не понял смысла сказанного. Потом произнес: «А-а». Немного помолчал. И лишь после этого заговорил снова:
— Может быть, вы объясните, откуда получили такую информацию?
— Со мной связалась Лора Хейворд. Она рассказала, что случилось. И что происходит сейчас. Я бросила все и прилетела из Рима на ближайшем самолете.
Трудно было выдержать этот пустой, ничего не выражающий взгляд, проходящий сквозь нее. Этот человек так разительно отличался от того утонченного, элегантного, собранного Пендергаста, с которым Виола познакомилась на своей вилле на Карпайе и под чьи чары тогда подпала, что смотреть на него теперь было мучительно больно. В ее сердце разрастался гнев на тех, кто довел его до подобного состояния.
Поборов сомнения, она обняла его за плечи. Пендергаст замер, но не отстранился.
— Алоизий, — прошептала она, — позвольте помочь вам.
Он не ответил, и тогда Виола продолжила:
— Послушайте меня. Понятно, что вы скорбите. Неудивительно, что вы скорбите. Но то, что вы заживо похоронили себя здесь, отказываясь с кем-либо говорить, кого-либо видеть… это ничем не поможет. — Она
— Нет, — прошептал он.
Удивленная, она ждала продолжения.
— Не нужно ни с чем справляться, — сказал он.
— О чем вы? — спросила она. — Разумеется, нужно. Я понимаю, что сейчас все кажется бессмысленным. Но пройдет время, и вы увидите…
Пендергаст вздохнул с легким намеком на раздражение. Значит, чувства начали возвращаться к нему.
— Полагаю, следует вам кое-что объяснить. Не угодно ли пройти со мной?
Леди Маскелене посмотрела на него с надеждой и даже с облегчением. В это мгновение он был похож на прежнего Пендергаста, исполненного силы и уверенности.
Он поднялся с дивана, подошел к едва заметной двери в одной из розовых стен, открыл ее и зашагал по длинному темному коридору. Остановился возле другой двери, слегка приоткрытой. Распахнул ее и вошел.
Виола последовала за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Ей, конечно, уже приходилось бывать в квартире Пендергаста в «Дакоте», но не в этой комнате. Это было словно откровение. Паркетный лакированный пол, изящные, под старину, обои, голубой потолок, создающий иллюзию далекого неба, как на фресках Андреа Мантеньи [33] . В единственном застекленном шкафу хранились странные предметы: черный кусок застывшей лавы, экзотическая лилия в футляре из прозрачного пластика, грубо обломанный сталактит, какая-то деталь инвалидной коляски, несколько сплющенных пуль, набор старинных хирургических инструментов и многое другое. Необычная, несколько даже эксцентричная коллекция, принцип подбора которой мог объяснить только сам Пендергаст.
33
Мантенья, Андреа (1431–1506) — итальянский художник, представитель падуанской школы живописи.
Вероятно, здесь был его рабочий кабинет.
Но особенно Виолу поразил стол эпохи Людовика XV, занимающий всю середину комнаты. Палисандровый, с позолоченной окантовкой и удивительно сложной инкрустацией. На нем почти ничего не было, за исключением маленькой стеклянной колбы с резиновой пробкой, медицинского шприца и серебряного блюдца с небольшой горкой белого порошка.
Пендергаст сел за стол. У дальней стены стояло старинное резное кресло. Виола пододвинула его к столу и тоже присела.
Они помолчали, затем Пендергаст плавно повел рукой в сторону предметов на столе.
— Что это такое, Алоизий? — спросила Виола с внезапной тревогой.
— Фенилхолин параметилбензол, — ответил он, снова указав на белый порошок. — Первым его синтезировал мой прапрадед в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году. Одно из многих открытых им лекарственных средств. После нескольких частных… э-э… испытаний этот препарат превратился в нашу семейную тайну. Есть основания полагать, что принимающий его впадает в полную эйфорию, забывая обо всех тревогах и горестях, при этом чрезвычайно усиливаются его интеллектуальные способности. Минут на двадцать-тридцать, а затем препарат вызывает почечную недостаточность, весьма болезненную и ведущую к скорой неизбежной смерти. Я хочу проверить на себе начальную стадию его действия, на что, по понятным причинам, никто до сих пор не отваживался.