Две Дианы
Шрифт:
– Герцог де Гиз был посвящен во все мое предприятие. Я знаю, что без него я не смог бы ничего сделать, но и он без меня ничего бы не добился. Он, только он должен сообщить королю о том, что я сделал для победы! Теперь я могу напомнить герцогу о его обещании, взять у него письмо к королю и немедленно отправиться в Париж…
Диана внимательно слушала его горячую, порывистую речь, и глаза ее светились надеждой. Но вдруг дверь распахнулась, и показался бледный и взволнованный Жан Пекуа.
– Что случилось? – с беспокойством спросил Габриэль. – Плохо с Мартеном?
– Нет,
– Вот это хорошо! – обрадовался Габриэль. – Амбруаз Парэ еще у него?
– Монсеньор, – грустно молвил горожанин, – ему пришлось покинуть его для другого… более высокопоставленного больного…
– Кто же он? – спросил Габриэль, меняясь в лице. – Маршал Строцци? Или герцог де Невер?
– Герцог де Гиз при смерти…
Габриэль и Диана в ужасе вскрикнули.
– А я еще говорила, что близок конец наших страданий! – простонала Диана. – Боже мой, боже мой!
– Не поминайте имени божьего! – с грустной улыбкой возразил ей Габриэль. – Бог справедлив, он карает меня за себялюбие. Я взял Кале ради отца и ради вас, а богу нужны подвиги лишь ради Франции.
XXIII. Меченый
И тем не менее наши влюбленные все-таки надеялись на лучшее: герцог де Гиз еще дышал. Ведь все знают, что несчастные нередко уповают на самое невероятное и, подобно жертвам кораблекрушения, хватаются за плывущую щепку.
51
Прозвище герцога Франциска де Гиза.
Виконт д’Эксмес покинул Диану и захотел самолично допытаться, откуда был нанесен новый удар, постигший их как раз в ту минуту, когда суровая судьба, казалось, уже смилостивилась над ними. Жан Пекуа рассказал ему по дороге, что случилось.
Как известно, лорд Дерби был вынужден сдаться раньше срока, назначенного лордом Уэнтуорсом, и отправил к герцогу де Гизу своих парламентеров. Однако кое-где все еще бились.
Франциска Лотарингского, сочетавшего в себе бесстрашие воина и стойкость военачальника, видели в самых жарких и опасных местах.
В одну далеко не прекрасную минуту он подскакал к проделанному в стене пролому и ринулся в гущу схватки, воодушевляя словом и делом своих солдат.
Вдруг он заметил по ту сторону пролома белое знамя парламентеров. Гордая улыбка озарила его лицо: значит, он победил!
– Стойте! – крикнул он, пытаясь перекричать грохот боя. – Кале сдается! Шпаги в ножны!
И, подняв забрало своего шлема и не спуская глаз со знамени, этого символа победы и мира, он тронул вперед коня.
Тогда какой-то английский солдат, по-видимому не заметивший парламентеров и не расслышавший возгласа герцога, схватил за узду его коня. Когда же обрадованный герцог, не обративший внимания на солдата, дал
– Мне толком не сказали, – говорил Жан Пекуа, – в какое именно место поражен герцог, но как бы то ни было, рана, должно быть, ужасна. Древко копья сломалось, и острие осталось в ране! Герцог, даже не вскрикнув, повалился лицом вперед, на луку седла! Англичанина этого, кажется, тут же разорвали на куски, но разве спасешь этим герцога? Его тотчас унесли, и с той минуты он так и не приходил в сознание.
– Значит, Кале пока еще не наш? – спросил Габриэль.
– Что вы! Герцог де Невер принял парламентеров и предложил им самые выгодные условия. Но даже возврат такого города не возместит Франции этой утраты!
– Боже мой, вы говорите о нем, как о покойнике! – поежился Габриэль.
– Ничего не поделаешь! – только и мог, покачав головой, промолвить ткач.
– А сейчас куда вы меня ведете? – спросил Габриэль. – Куда его перенесли?
– В кордегардию Новой крепости – так, по крайней мере, сказал мэтру Амбруазу Парэ тот человек, что принес нам роковую весть. Мэтр Парэ сразу же пошел в кордегардию, а я побежал за вами… Вот мы уже и пришли. Это и есть Новая крепость.
Встревоженные горожане и солдаты запрудили все комнаты кордегардии. Вопросы, предположения, замечания так и летели над тысячной толпой, словно звонкий ветерок, проносящийся по роще.
Виконт д’Эксмес и Жан Пекуа с трудом протиснулись вперед и подошли наконец к ступенчатой лестнице перед дверью, у которой стоял надежный караул из алебардщиков и копейщиков. У некоторых из них в руках были факелы, бросавшие красноватые отблески на взволнованную толпу. Габриэль вздрогнул, когда вдруг увидел при этом неверном свете Амбруаза Парэ. Мрачный, нахмуренный, со скрещенными на груди руками, он неподвижно застыл на ступеньках кордегардии. Непролившиеся слезы застилали ему глаза. Позади переминался с ноги на ногу Пьер Пекуа. Он тоже был мрачен и подавлен.
– Оказывается, и вы здесь, мэтр Парэ! – воскликнул Габриэль. – Что вы тут делаете? Ведь если герцог еще жив, ваше место при нем.
– Мне ли об этом напоминать, виконт! – откликнулся хирург, узнав Габриэля. – Если можете, убедите этих туполобых стражей.
– Как! Вас не пропускают? – поразился Габриэль.
– И слышать не хотят! – сказал Амбруаз Парэ. – Подумать только: из-за каких-то глупых предубеждений мы можем потерять столь драгоценную жизнь!
– Но вам необходимо пройти! Вы просто не сумели это сделать…
– Мы сначала просили, – перебил Пьер Пекуа, – потом нам начали угрожать. На наши просьбы они отвечали насмешками, на наши угрозы – кулаками. Мэтр Парэ хотел прорваться силой, и его основательно помяли.
– Чего проще, – с горечью молвил Амбруаз Парэ. – У меня нет ни шпор, ни золотой цепи…
– Погодите, – сказал Габриэль. – Я сделаю так, что вас пропустят.
Он поднялся по ступеням кордегардии, но копейщик преградил ему дорогу.
– Простите, – почтительно сказал он, – но нам дан приказ никого не пропускать.