Двадцатые
Шрифт:
Которые тучей сидят за столом,
Которые могут идти напролом.
И вот скоро сокол твой будет вдали,
Ты круче горбушку ему посоли.
Соли астраханскою солью. Она
Для крепких кровей и для хлеба годна.
Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,
Мы хлеба горбушку - и ту пополам!
Коль ветер - лавиной, и песня - лавиной,
Тебе - половина, и мне - половина!
От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших
В начале 70-х на эти стихи написали песню, и она стала шлягером. Но, несмотря на великолепное исполнение молодого Лещенко, меня всегда что-то в ней не устраивало.
Всегда что-то мешало, как камешек в сандалии.
И только взрослым я понял - нездешность.
Слова были не отсюда. Не из 70-х. Они были из другого - невегетарианского времени. В них было что-то звериное, какая-то первобытная мощь и первобытная пластика, какое-то дикарское бахвальство человека, пустившего кровь врагу. Эти слова, как фотопластинка, на которую сфотографировали 20-е - и не переснять.
И вовсе не случайно Егор Летов, самый чуткий из всех наших рокеров, блажил их под гитару: "Луна - словно репа, а звезды - фасоль...".
У Гражданской войны в России была одна уникальная особенность. Вскоре после Революции что-то пропитало воздух, воду и почву на территории бывшей Российской империи. Не знаю, что. Всё, что угодно. Флогистон какой-то. Может быть, прорвавшиеся демоны какую-то демоническую энергию с собой принесли - не знаю.
Но что-то точно было.
Ничем другим невозможно объяснить невиданный взрыв творческой активности, эпохальные прорывы во всех видах искусств, всех этих Платонова и Олешу, Прокофьева и Шостаковича, Довженко и Эйзенштейна, Жолтовского и Николаева, Грекова, Филонова и Родченко, Багрицкого, Маяковского, Смелякова и легионы других.
Причем работало только в стране, это эфемерное нечто нельзя было унести с собой на подошвах сапог. Ничего и близко похожего не случилось в эмиграции, и только самые прозорливые и талантливые из ушедших давились тоской длинными вечерами оттого, что здесь - тлен, а жизнь - там.
И спивающийся в Харбине Арсений Несмелов - русский фашист, японский прислужник и поэт божьей милостью, из которого стремительно утекал талант - рвал пером бумагу.
Практически одновременно с Прокофьевым еще один некрасивый русский поэт, знающий вкус крови не понаслышке, на последних крохах оставшегося внутриЭТОГОписал другое стихотворение о своем товарище. Называлось оно «Вторая встреча»:
Василий Васильич Казанцев.
И огненно вспомнились мне -
Усищев протуберансы,
Кожанка и цейс на ремне.
Ведь
И образ тот, время, не тронь.
Василий Васильевич - ротный:
"За мной - перебежка - огонь!"
"Василий Васильича? Прямо,
Вот, видите, стол у окна...
Над счетами (согнут упрямо,
И лысина, точно луна).
Почтенный бухгалтер". Бессильно
Шагнул и мгновенно остыл...
Поручик Казанцев?.. Василий?..
Но где же твой цейс и усы?
Какая-то шутка, насмешка,
С ума посходили вы все!..
Казанцев под пулями мешкал
Со мной на ирбитском шоссе.
Нас дерзкие дни не скосили -
Забуду ли пули ожог!
–
И вдруг шевиотовый, синий,
Наполненный скукой мешок.
Грознейшей из всех революций
Мы пулей ответили: нет!
И вдруг этот куцый, кургузый,
Уже располневший субъект.
Года революции, где вы?
Кому ваш грядущий сигнал?
–
Вам в счетный, так это налево...
Он тоже меня не узнал!
Смешно! Постарели и вымрем
В безлюдьи осеннем, нагом,
Но всё же, конторская мымра, -
Сам Ленин был нашим врагом!
И в этом жалком "сам Ленин" поражения и безнадежности больше, чем в томах сочинений штатных обличителей-пропагандистов.
Впрочем, в Советской России пир духа тоже не насовсем разбушевался. Лет через десять демонический флогистон начал распадаться, взрыв талантов мал-помалу пошел на спад, и только самые крутые - те, у кого сила была своя, а не заемная, так и не опустили планку.
Студенты
Но пока до этого было далеко, и мы возвращаемся в начало двадцатых, когда наши друзья обживали Горную академию. Слушая рассказы об их веселом житье в общежитии, следует все-таки помнить, что мои герои не были обычными студентами, жизнь которых исчерпывается учебой, развлечениями, шутками над однокашниками и розыгрышами коменданта.
Да, жизнь в общаге очень похожа во все времена, но это было другое время и другие люди. И лучше всего об этом напомнит, наверное, вот этот износившийся документ.
Это, как вы видите, удостоверение № 3272, выданное Московской Чрезвычайной комиссией Емельянову Василию Семеновичу на право ношения и хранения револьвера системы «Наган» № 53019 от 8 марта 1922 года.
Взяв в руки винтовки в 16-17 лет на Гражданской, они практически всю жизнь так и проживут вооруженными, и от «наганов» и «браунингов» в ящике стола, как мы увидим позже, не избавятся ни в сороковых, ни в пятидесятых. А сугубо мирные профессии металлурга, геолога или писателя ничего в этом смысле не поменяют.