Двадцатые годы

Овалов Лев Сергеевич

— Ладно, через два, так через два.

Слава пошел к себе. Петя лежал на кровати сонный, вялый, температура у него как будто сползла, равнодушными глазами смотрел на сборы брата.

Пришла Эмма Артуровна.

— Как, Вячеслав Николаевич, когда едете?

— Часа через два, должно быть.

— Брата вашего напоила чаем, яичко всмятку сварила, отказывался, глотать, говорит, больно, но кое-как скушал.

— Доберемся мы с тобой?

Петя утвердительно закрыл глаза.

— Не бес-по-кой-ся, —

выдохнул он. — До-е-дем.

Слава обвел комнату глазами, не забыть бы чего, и Эмма тут же перехватила его взгляд.

— Не беспокойтесь, Вячеслав Николаевич, я помогу, соберу и белье, и постель.

Она вынесла в зал пачки с книгами, ушла и вернулась с креслом, с усилием втащила в комнату Славы дубовое кресло с высокой спинкой, обитое тусклым зеленым сафьяном.

— Это еще для чего? — удивился Слава.

— Для товарища Соснякова, — радостно объяснила Эмма. — Строгий, говорят, не в пример вам.

Кресло… Что-то напомнило оно Славе. Какое-то кресло проступало сквозь дымку времени. Корсунское, комсомольское собрание и Сосняков, несущий на своих плечах кресло. Другое. Но все-таки кресло. Вот когда оно вернулось к нему!

— А без кресла он не обойдется? — спросил Слава.

— Как можно, Вячеслав Николаевич, это вам все безразлично.

Сосняков вправду другой человек, Эмма ни обкрадывать его не осмелится, ни по душам он с ней никогда не поговорит. Серьезный товарищ. Ну да простится это ему, лишь бы укомол не сдавал своих позиций.

Вслед за креслом Эмма принесла ситцевые занавески на окно.

— Помогите, Вячеслав Николаевич, гвоздики приколотить.

— А это откуда?

— Франечка велела повесить.

Чудеса, да и только! Выслуживаться Франечка не любила.

— Ей это зачем?

— Поручение ей такое товарищ Сосняков дали, нежелательно, говорит, чтобы с улицы ко мне в окно засматривали, обеспечь меня, говорит, с этой стороны.

— А где она их взяла?

— Сняла со своего окна.

«Силен! — снова подумал Слава. — Сосняков им себя еще покажет».

— А как вы думаете, Вячеслав Николаевич, товарищ Сосняков не могут меня уволить?

— С чего бы?

Эмма потупилась:

— Так я же беспартийная.

— Ну и что с того?

— А они, говорят, только партийных уважают.

— Не волнуйтесь, полы можно и беспартийным мыть.

— Я к вам так привыкла, Вячеслав Николаевич…

— Пойду за лошадью, — оборвал ее Слава.

Заведующий конным двором его ждал.

— Приготовил я вам коня…

Это был тот еще одер! Старая, изнуренная кляча, и под стать ей ветхий полок, доски которого стянуты проволочками и бечевками, — толкни и тотчас рассыплется.

Слава посмотрел в мутные, унылые глаза…

— Да вы не смотрите, что конь неказист, довезет как миленький, — поспешил заведующий утешить Ознобишина. —

Дай я коня получше, надо посылать кучера, гнать лошадь обратно, а кучеров лишних у меня нет. А этого можете не возвращать, я его только что актировал. Доставит вас до Успенского!

— А дальше что с ним делать?

— Отдадите кому-нибудь, обдерут, шкура в хозяйстве всегда сгодится.

«Сходить к Шабунину, пожаловаться, — подумал Слава и махнул рукой. — Все равно…»

На полок навалили соломы, Слава взгромоздился на грядку, ухватился за вожжи.

— Счастливо! — закричал заведующий. — Доедете, разлюбезное дело.

Петя, уже одетый, сидел на стуле. Слава помог ему выйти, поправил солому, расстелил одеяло, подложил ему под голову подушку, уложил пачки с книгами.

Эмма вынесла сверток с носильными вещами.

— Простыни с постели я не положила, — честно предупредила она Славу. — Зачем везти грязное белье? Вашей маме лишняя стирка…

— Поехали? — спросил Слава брата.

— Поехали, — шепотом согласился Петя.

Слава пожал руку Эмме.

— Эмма Артуровна!

— Вячеслав Николаевич, я вас никогда-никогда не буду забывать, — проникновенно сказала Эмма. — Вы были хороший человек.

Слава сел рядом с Петей, дернул вожжами, ветеран конной тяги переступил с ноги на ногу и медленно побрел по залитой солнцем улице, мимо яблоневого сада…

— Вячеслав Николаевич! Вячеслав Николаевич!

Слава обернулся. По улице бежала Эмма Артуровна. Она протянула мельхиоровый подстаканник.

— Возьмите, Вячеслав Николаевич, это вам за все хорошее, что имело место между нами.

И Слава взял, нельзя было обидеть Эмму.

Потихоньку выехали за околицу.

И — долго-недолго — пропал наконец за холмом городок, потянулись нескончаемые поля, и как последний привет Малоархангельска порыв теплого летнего ветра донес до Славы сладковатый запах торфа, тлеющего во всех печах покинутого города.

А конь шел и шел, все медленнее и медленнее…

Петя тронул брата за рукав.

— Не жалей меня, — прошептал Петя. — Подгони, а то мы и к завтрему не дотащимся.

Пете было плохо, его томила не только болезнь, но и дорога, он все чаще поднимал голову.

— Да что там у тебя? — с раздражением спросил Петя. — Лошадь тебя совсем не слушается!

— А тебя послушается?

— Ты вожжи держать не умеешь, — рассердился Петя и с трудом сел. — Дай-ка…

— Лежи! Языком еле ворочает, а туда же…

Кнута не было.

Слава спрыгнул, сорвал с придорожной ракиты ветку, подал Пете, к удивлению Славы, скорость их Росинанта заметно возросла.

Шаг за шагом уходила в прошлое малоархангельская жизнь.

— Мало тебя уважают… — вырвалось у Пети. — Порядочному человеку не дадут такого одра.