Двадцатые годы

Овалов Лев Сергеевич

— Почему это происходит? — задал Шифрин вопрос и сразу же на него ответил: — Да потому, что в стране растет недовольство крестьян диктатурой пролетариата, однако идти на соглашение с крестьянством, как этого хочет Ленин, не надо, а надо передать управление производством непосредственно самим производителям…

До Успенского доходили слухи о политических разногласиях в Москве, но в деревне не придавали им серьезного значения.

И вот молодой человек из Орла втягивает их в эти споры, хотя Слава

так и не может понять, чего же все-таки он от них хочет. Он тронул оратора за рукав.

— Ты почему меня останавливаешь? — крикнул Шифрин.

— Не кричи, — негромко сказал Слава. — К чему ты все это говоришь?

— А вот к чему! — вызывающе крикнул Шифрин, извлекая из кармана куртки измятую бумажку. — Молодежь — барометр общественного мнения. Мы должны подписать письмо к товарищу Троцкому о том, что поддерживаем его в споре с Лениным…

Слава хотел было взять у него листок, но Шифрин не дал.

— Я сам прочту!

— А я тебе не позволю! — запальчиво сказал Слава. — Ты читал его кому-нибудь в Малоархангельске?

Шифрин саркастически улыбнулся.

— Читал! Кому?! Это же мужики! Необразованные мужики! Пообещай им уменьшить разверстку — и они тут же предадут революцию!

— Так вот почему тебе не дали в Малоархангельске лошадей, — вслух высказал Слава свою догадку. — Только ты и к нам зря, мы такие же необразованные мужики…

— Ваша слепая вера в Ленина…

Тут Слава отпихнул его от стола, и Шифрин невольно шагнул в сторону.

— Ты — драться?

— Я запрещаю тебе произносить его имя, — сказал Слава.

Перед его взором возник Ленин, по-отцовски разговаривающий с ним в коридоре.

Нет, неуважения к Ленину он не потерпит!

— Ты — драться? — фальцетом повторил Шифрин.

Тут к нему приблизился Сосняков.

— А ну, Славка! — произнес Сосняков, хватая Шифрина за плечи. — Выведем его?

Слава никак не ожидал поддержки со стороны Соснякова, скорей можно было ожидать, что Сосняков призовет Славу к порядку, но оказалось, что оба они думают одинаково. Слава подошел к Шифрину с другого бока, накинул на него шинель.

— А ну…

— Ты чего?

— Одевайся!

Ознобишин и Сосняков натянули на представителя губкомола шинель, Сосняков нахлобучил на него его великолепную шапку, и поволокли его к двери.

Кто-то из ребят кинулся было на подмогу.

Сосняков отмахнулся:

— Справимся и без вас!

Они потащили Шифрина по коридору.

Он пригрозил им:

— Вы ответите!

Вышли на крыльцо.

— А как же мне добираться?

— Иди на Залегощь, а там поездом до Орла, — безжалостно сказал Сосняков. — Дотопаешь!

Шифрин шмыгнул носом.

— Я замерзну, — жалобно сказал он.

— Не дойдет, — согласился с ним Слава.

— Ладно, — сжалился Сосняков, — иди

в сельсовет, там посылают подводу на станцию. Подбросят.

Шифрин отошел на несколько шагов, обернулся, глазки его сверкнули, и он неумолимо сказал:

— Вы за все ответите перед революцией!

10

Два зимних дня с промежутком немногим более месяца, а в памяти остались, пожалуй что, навсегда, хотя никаких особых событий в эти дни не произошло.

Слава подошел к исполкому утром, над крышей клубился дымок, печи еще топились. У входа трое саней, лошаденки стояли без присмотра, их хозяева дымили небось в коридоре самосадом. Морозно, тихо. Прежде чем заняться делами, Слава всегда заходил в канцелярию узнать, нет ли для него у Быстрова поручений, и взять у Дмитрия Фомича свежую почту.

На этот раз в канцелярии что-то много народа. Быстров в бекеше у стола, Еремеев, Семин, Данилочкин… Куда это они?

— Вот и Ознобишина прихватим, — говорит Быстров. — Беги домой, оденься потеплей, едем в Малоархангельск.

— А его бы не надо, — замечает Данилочкин, — чего зря парня гонять…

— Ну нет, ему полезно, пусть вовлекается, — не согласился Быстров. — Как, поедем?

Слава ничего не понимает.

— А что в Малоархангельске?

— Дискуссия, — насмешливо говорит Семин.

— О чем?

— Вчера запоздно привезли из укома бумажку. Вызывают коммунистов. Тех, кто пожелает. Дискуссия о профсоюзах. Видал в газетах?

— Да мы уже читали Ленина!

— Грамотный какой! — смеется Семин. — А теперь нас приглашают высказаться.

— Впрочем, судя по письму, уком не очень настаивает, чтобы ехали все коммунисты. Достаточно, если явятся члены волкома.

— А кто едет-то?

— Да человек шесть. Тебя вот еще возьмем.

— Я поехал бы, — говорит Слава. — Интересно.

— Раз интересно, езжай…

Но только Слава собрался сбегать домой, предупредить Веру Васильевну и поддеть что-нибудь потеплее под полушубок, как Дмитрий Фомич, заложив по обыкновению ручку за ухо, мигнул Славе, подзывая к себе.

— Это ты хорошо, что едешь.

— Почему?

— Разбираться скорей научишься…

— Разобраться недолго, — самонадеянно отвечает Слава.

— Разберутся и без тебя. А тебе я хочу один совет дать: разбираться разбирайся, а держись Ленина, этот не подведет. Понял?

— А я и держусь Ленина, — отвечал Слава. — Я с ним согласен во всем.

— Ну и беги, — сказал Дмитрий Фомич. — Да шерстяные носки надень, а то и в валенках продерёт.

Поблескивала серебристая санная колея, легко трусили лошади, лениво покрикивали возницы, — привались на сено, покрытое домотканой дорожкой, и поторапливайся в Малоархангельск.