Два вида истины
Шрифт:
— Пока нет. Это будет ужасно, когда выяснится, что Бордерс утверждает, что я подбросил улики, и окружной прокурор, очевидно, согласен с этим.
— Какого хрена?
— Да, я просмотрел все досье. Бордерс утверждает, что я подбросил ключевую улику — подвеску в виде морского конька — в его квартиру. Обвинить меня — единственный способ продать это.
— Он предложил какие-нибудь доказательства?
— Нет, но ему и не нужно. Если ДНК указывает на осужденного насильника, то единственное правдоподобное доказательство того, что
— Хорошо, понял. Ты прав, дело будет грязным, и я понимаю, почему ты хочешь по возможности не вмешивать в него СМИ. Но теперь главный вопрос: Что у тебя есть такого, что разрушит этот карточный домик?
— Я только на полпути. Я знаю, где и как они могли получить ДНК Олмера. Мне просто нужно выяснить, как они потом смогли подбросить её в улики.
— По мне, так ты уже сделал самую легкую часть.
— Я работаю над трудной частью. Поэтому ты позвонил? Чтобы подбодрить меня?
— Нет, вообще-то у меня есть для тебя небольшой подарок.
— Что это?
Босх уже выехал из Лорел Каньона и ехал по бульвару Бранд, проезжая мимо знака "Добро пожаловать в Сан-Фернандо".
— Когда ты впервые рассказал мне об этом, имя Престона Бордерса мне показалось очень знакомым. Я вспомнил его, но не мог определить, где я его слышал. Я учился на юридическом факультете Юго-Западного университета и, конечно, тогда еще не знал о тебе. Так или иначе, я ходил в здание уголовных судов между занятиями и сидел в залах, наблюдая за работой адвокатов защиты.
— Никогда не интересовался тем, как работают прокуроры?
— Не особо. Не с учетом того, что мой отец — наш отец — был адвокатом защиты. Дело в том, что теперь я уверен, что был на части процесса по делу Бордерса, и это могло привести к тому, что тридцать лет назад мы с тобой оказались бы в одном зале, не зная друг друга. Я подумал, что это было бы здорово.
— Да, действительно. Так вот почему ты позвонил? Это и есть подарок?
— Нет, подарок заключается в следующем: Наш отец умер молодым — фактически, я никогда не видел его в зале суда — но у него был молодой партнер, который продолжил дело, и это тот парень, за которым я ходил наблюдать в CCB.
— Ты говоришь о Дэвиде Сигеле? Он был партнером?
— Верно. И он защищал Престона Бордерса на том процессе в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом. Я вырос и называл его дядей Дэвидом. Он был отличным адвокатом, и в здании суда его называли "Законник" Сигел. Именно он отправил меня в юридическую школу.
— Что случилось с его практикой? Как ты думаешь, сохранились ли какие-нибудь записи с судебного процесса? Они могут быть полезны.
— Видишь ли, это и есть мой подарок тебе, брат. Тебе не нужны записи, у тебя есть "Законник" Сигел.
— О чем ты говоришь? Он умер. В деле есть некролог — я читал его вчера вечером.
Босху пришлось подождать на переходе в квартале от станции, пока поезд метро с шумом пронесется мимо.
— Позволь мне рассказать тебе одну историю, — сказал он. — Когда он отошел от юридической практики, "Законник" Сигел не хотел, чтобы его нашли какие-либо, скажем так, неблагонадежные клиенты, которых он представлял на протяжении многих лет, особенно те, кто мог быть недоволен результатом их взаимодействия.
— Он не хотел, чтобы парни, выйдя из тюрьмы, искали его, — сказал Босх. — Боже, интересно, почему.
— У меня у самого был такой опыт, и он не из приятных. Поэтому "Законник" Сигел продал свою практику и скрылся. Он даже попросил одного из своих сыновей послать некролог собственного сочинения в информационный бюллетень калифорнийской коллегии адвокатов. Я помню, как читал его. Там его называли юридическим гением.
— Это то, что я читал. Сото и Тапскотт положили его в дело, потому что сказали, что Сигел умер. Ты хочешь сказать, что он еще жив?
— Ему скоро восемьдесят шесть лет, и я стараюсь навещать его каждые несколько недель или около того.
Босх заехал на парковку на боковой стоянке полиции Сан-Фернандо. Он посмотрел на часы на приборной панели и увидел, что опаздывает. Личные машины всех остальных детективов уже были там.
— Мне нужно поговорить с ним, — сказал он. — В новых файлах Бордерс бросает его под автобус. Ему это не понравится.
— Уверен, что не понравится, — сказал Холлер. — Но для тебя это хорошая передышка. Если вы порочите репутацию адвоката, он имеет право дать отпор. Я организую интервью, и мы его запишем. Когда ты будешь готов?
— Чем раньше, тем лучше. Ты сказал, что ему восемьдесят шесть. Он в своем уме?
— Абсолютно. Умственно остер, как шпилька. Физически — не очень. Прикован к постели. Его возят в инвалидном кресле. Принеси ему сэндвич от "Лангера" или "Филиппа", и он начнет ностальгировать по старым делам. Это то, что делаю я. Мне нравится слушать, как он говорит о делах.
— Хорошо, организуй это и дай мне знать.
— Я этим займусь.
Босх заглушил двигатель и открыл дверцу джипа. Быстро попытался вспомнить, не нужно ли еще что-нибудь спросить у Холлера.
— О, и еще кое-что, — сказал он. — Помнишь, на Рождество мы получили по бутылке бурбона от Вибианы из фонда "Fruit Box"?
Вибиана Веракруз была художником, с которой Холлер и Босх столкнулись в ходе частного дела, над которым они работали годом ранее.
— Хэппи [25] Пэппи, да, я помню, — сказал Холлер.
— Я помню, ты предлагал мне сто баксов за мою, — сказал Босх. — Я почти согласился.
— Предложение в силе. Если только ты не прикончил её.
25
Счастливый