Два одиночества
Шрифт:
— Как ты? — обеспокоенный голос и такой же взгляд.
Как же я сразу не сообразила, что Феликс меня любит? Ему было важно доставить мне удовольствие. Он ждал моих слов, чтобы отпустить напряжение.
— Я люблю тебя, Феликс, — сквозь слёзы шептала ему, ощутив такую сильную благодарность, что жизни не хватит рассказать о ней. — Люблю! Я не знаю, как ещё объяснить то, что сейчас чувствую. Мне так хорошо!
— Но будет еще лучше. Жаль, что не сразу, но я буду стараться.
Феликс снял мои руки со своей шеи и встал с кровати. Я не знала, что он опять задумал, и замерла, но когда
— Будет больно? — тихо уточнила. Уж мне-то не надо объяснять такие простые истины. Вот только так хотелось чуда!
— Это твой первый раз, милая моя. — Феликс словно специально медлил, дав шанс оценить свои силы и его размеры. А они были впечатляющие! — Боль обязательна, — продолжал мой Ангел, порочно улыбнувшись, — чтобы ты запомнила, кому отдала свою девственность. Ты запомнишь, милая, что я твой первый и единственный мужчина.
Вкрадчивый голос, коварная улыбка и повадки хищника. Я обомлела и, замерев, наблюдала за медленно приближающимся ко мне Феликсом.
— Я думала, у тебя богатый опыт, — напомнила я ему.
— У меня хоть и были женщины, но поверь, ни одной девственницы. Я так сильно тебя хочу. Так долго мечтал, представляя, как беру тебя днём и ночью. Ты забрала моё сердце, отняла покой, пробралась в мою кровать. Так останься на всю жизнь рядом со мной. Я хочу этого. Поэтому постараюсь сделать всё максимально осторожно, Виола, клянусь. Но первый раз самый страшный, зато потом ты объездишь меня, любимая, и не раз.
Я дышала всё быстрее и глубже. Так откровенно со мной никто не разговаривал, порочно, красиво и жарко. Я вся взмокла, особенно между ног.
Вот вроде бы знала, что по логике должна его позвать, как делали героини моих романов, раскрыть свои объятия, подбодрить. А в реальности я могла лишь молча, закусив губу, наблюдать за восхитительным Ангелом, который продолжал удивлять своей неспешностью. Не было суетливых движений, всё настолько размеренно, томительно, что в душе рождалось нетерпение. Я рассматривала огромное в моём понятии орудие Феликса. Членом его язык не поворачивался назвать. Во мне тут же проснулась благопристойная девица, которая явно отживала свои последние секунды, так как я чувствовала, что желала обследовать каждую частичку его великолепного тела и особое внимание уделить именно этой, воистину выпирающей плоти. Порочная плоть! Она потемнела, красиво оплетённая венами, подрагивала, раскачивалась от движений Феликса, а тот ложился прямо на меня. И я судорожно вздохнула, когда встретилась с взглядом любимого.
— Феликс, — неожиданно вспомнила я о маленькой проблеме.
— Виола, тебе обязательно сейчас разговаривать? Поверь, лучше пока без слов.
— Нет-нет, я…
— Виола, — строго позвал меня любимый, как учитель нерадивого ученика.
— Но дети… — пролепетала я, струхнув под укоризненным взглядом алых глаз.
— Какие дети? — не понял моего намёка манаукец.
Обалдеть, как же сложно с мужчинами говорить о контрацепции.
— Наши дети! — выпучила я глаза, пальчиком показав на соединение наших тел. — Надо же предохраняться, иначе будут дети.
Феликс
— Будут, милая моя, конечно же будут.
— Но…
— Помолчи, Виола.
— Но… — упрямо не хотела замолкать. Какие дети? Мы же даже не расписаны!
Вот только опаляющий поцелуй отнял возможность возмущаться, а ворвавшийся в рот искусный язык заставил забыть обо всём на свете. Феликс мастер поцелуев! Я просто потерялась опять в этом блаженстве, и тем волнующе было, когда я почувствовала трение влажной головки о мои складочки, прикрывающие вход в сокровенное.
Я распахнула глаза и напряглась, Феликс не отпускал мои губы, придерживал себя на локте, пристроился, играл моим телом, задев всё еще пульсирующий от желания бугорок клитора. Я всё ждала, когда мой Ангел возьмёт меня, но не была готова до конца. Это чужие ощущения, незнакомые, никогда прежде не испытанные мной. Феликс медленно пытался войти в девственную плоть, толкался, чтобы затем отступить. Я сильнее вцепилась в его плечи и услышала наставление расслабиться. Да только как это сделать, когда внутри всё словно окаменело?
— Феликс, — прошептала я, почувствовав, как напряжён сам любимый, как дрожали его мышцы плеч под моими ладонями, — может, пальцами?
Альбинос закрыл глаза и прошептал:
— Милая моя, может, помолчишь?
Я поджала губы и хотела отвернуться, но застонала, когда очень чувственные поцелуи пробежались по шее к ключице, затерялись на миг в моих волосах, а через секунду его зубы сомкнулись на мочке уха. А затем от резкого и напористого движения бёдер Феликса внизу живота расцвёл цветок боли. Я вскрикнула, вцепившись ногтями в его кожу, зажмурилась, почувствовав, как по лицу потекли слёзы.
— Как же узко, — услышала я шёпот любимого.
— Больно, — жалобно призналась.
— Прости. — Любимый голос смешался с поцелуем, долгим, проникновенным. Ангел словно извинялся, пытался забрать мою боль, иссушить её до дна. А я старалась успокоиться, удивившись тому, как горячо ощущала внутри себя Феликса. — Прости, не могу…
Я не поняла, чего он не может. Но додумать эту мысль не успела, так как Ангел начал двигаться во мне, причинив еще больше боли. Он был огромный, я это прекрасно понимала, и поэтому так остро ощущала его. Я старалась сдерживать всхлипы, рвущиеся с моих губ. Мышцы настолько были растянуты, а я наполнена чужим телом, что с трудом осознала, как и куда всё влезло. А затем Феликс задрожал, хрипло и тяжело дыша, горячим дыханием обжёг шею, придавив к кровати.
— Прости, это было слишком замечательно. Ты меня очень сильно сдавила. Виола, какая же ты сладкая.
Я благодарно улыбнулась мужчине, ну хоть кому-то было приятно. И я никогда не видела, чтобы мужчина столько говорил после оргазма. Обычно в кино они лежали без движения, а Феликс целоваться лез. Необычный во всём.
— Теперь твоя очередь, — заявил он после того, как осторожно вышел из меня.
Я же даже перевести дыхание не успела, только обрадовалась освобождению, ощутив саднящую боль между ног, как уже очутилась на его руках, а он направился в санузел.