Два барона
Шрифт:
Вечером того же дня, когда над Севастополем зажглись первые, ещё робкие звезды, а море совсем почернело и слилось с небом, к Малому Дворцу Великого Князя Алексея Александровича подкатил автомобиль. Это был «Делоне-Бельвиль», большой, лакированный, как рояль, и шины его шуршали по булыжной мостовой с тихим, почтительным шелестом. На переднем правом крыле автомобиля, рядом с медной фарой, трепетал маленький флажок Северо-Американских Соединенных Штатов. Из машины вышел сухощавый мужчина, одетый в добротный костюм из серого шевиота. В руке он держал перчатки. Оглянувшись вокруг, он направился
Бывший главный начальник флота и Морского ведомства давно почил в бозе, вдали от родины, в Париже, и, определенно, не знал, что его севастопольский дворец стал пристанищем Главнокомандующего Вооруженных Сил Юга России генерал-лейтенанта барона Врангеля Петра Николаевича. Впрочем, для усопшего великого князя это было, наверное, к лучшему. Большое счастье — умереть вовремя, в тёплой постели, среди скорбящих близких, а не быть заживо сброшенным в шахту, которых в России великое множество.
Часовой у дверей остановил вошедшего привычным вопросом. Но ответ прибывшего был краток, взгляд его спокоен, а автомобиль и флажок на нём говорили сами за себя. Часовой, мельком глянув на иностранный флаг, отдал честь и пропустил посетителя.
Внутри, в приемной, где под потолком на люстре горела лишь одна электрическая лампа из шести, но всё же освещая сумеречный простор комнаты, его встретил дежурный офицер, поручик Войков.
— Передайте барону Врангелю, что его желает видеть давний знакомый, барон Магель, — негромко, но с той особенной уверенностью, какая бывает у людей, привыкших, что их пропускают, сказал вошедший. Он достал из жилетного кармана визитную карточку и свинцовым карандашиком написал на ней: «с новостями от вашей матушки».
Поручик Войков, приняв карточку, слегка нахмурился, но, будучи человеком воспитанным, лишь коротко кивнул и прошел в кабинет. В этом кабинете, обставленном тяжелой дубовой мебелью, оставшейся ещё от великого князя, новый Главнокомандующий имел обыкновение перед сном подводить итоги уходящего дня и строить планы на день завтрашний.
— Барон Магель? — с удивлением переспросил Врангель, отрывая взгляд от карты Крымского перешейка, испещренной красными и синими стрелами. — Давний знакомый?
Поручик молча протянул визитную карточку.
Едва Врангель взял её в руки и прочел карандашную строчку, как высокий лоб его разгладился, а в уголках губ мелькнула усмешка — усталая, понимающая усмешки человека, который привык к тому, что судьба преподносит сюрпризы в самый неподходящий час.
— Ах, вот оно что, — сказал он тихо, и память его, цепкая и острая, услужливо нарисовала образ: старый друг его матери, барон Магель, которого он не видел много лет и который, по слухам, давно жил в Америке. — Это знакомый матушки. Конечно, просите. — Он поправил черную черкеску и встал из-за стола, готовясь встретить гостя, который явился с новостями из прошлого в тот самый момент, когда будущее рушилось на глазах.
Воспоминание было настолько приятным, что барон даже сделал несколько шагов навстречу вошедшему:
— Рад, рад вас видеть!
Они обменялись рукопожатиями.
— Не ждал вас увидеть. Какими судьбами? Как добирались? — спросил Главнокомандующий.
—
— Непосредственная опасность?
— Голод, холод и ЧеКа. Мать генерала Врангеля чекисты не пощадят, а к вдове итальянского социалиста Веронелли ни интереса, ни претензий у них нет.
— Да… Но всё-таки для неё это суровое испытание.
— Есть возможность вывести её в Финляндию, но Мария Дмитриевна колеблется, поскольку считает, что власть большевиков долго не продержится.
— А вы как считаете? — Главнокомандующий прошел к шахматному столику в углу комнаты, предложил одно полукресло гостю, другое себе.
Сели.
Лампа под зелёным абажуром бросала мягкий свет на доску, где в ожидании застыли фигуры, Врангель вчера анализировал известную партию, прерванную на середине, анализировал ради того, чтобы отдохнуть от реальности хотя бы на десять минут.
— Считаю насчёт эмиграции, или насчёт власти большевиков? — ответил вопросом на вопрос гость.
— Если не затруднит, насчёт всего.
— Передать весточку от Марии Дмитриевны можно было бы и другим путём, — зашёл издалека барон Магель.
— Догадываюсь.
— Основная цель моего прибытия в Севастополь иная.
— Какая же?
— Позвольте совсем-совсем кратенькое вступление. Сегодня позиция Белого Движения такова, что ему, Белому Движению, грозит мат в два хода. Это очевидно. У красных огромный человеческий ресурс, они могут поставить под ружьё и сто тысяч, и миллион, воевать, не считаясь с потерями. У вас же пополнения ждать особенно не откуда. Это факт. Британия очевидно потеряло интерес к поддержке Белого Движения, Франция готова помогать, но помощь эта несопоставима с потребностями Вооруженных сил Юга России ни по объемам, ни по срокам. Это тоже факт. Миллиона штыков вам, Пётр Николаевич, ждать не приходится. У красных доска полна фигур, у белых же — сами видите, — он показал на доску, где и в самом деле белые потеряли и ферзя, и ладью без компенсации.
Врангель слушал, и лицо его бледнело. У некоторых людей бледность — признак не страха, но гнева, и барон относился именно к такому типу личности.
Магель заметил это, и, протестуя, простер руки над шахматной доской ладонями вперёд:
— Нет-нет-нет, дорогой барон, я не агент красных, и вовсе не призываю вас к капитуляции в надежде на милость победителей. Скажу откровенно — не стоит ждать милостей, их не будет.
— А к чему вы призываете?
— Я уполномочен предложить вам помощь. Вооружение, обмундирование, продовольствие, финансы. Поставить на доску если не ферзя белых, то пешку, которая может стать проходной. И ещё пару коней. При умелой игре у белых появятся шансы изменить ход борьбы.