Два барона
Шрифт:
— Кто? — машинально спросил Врангель.
— Капитан Гез. Тот самый, что тридцать лет назад исчез в устье Лимпопо вместе со всей командой. Никто не верил, что он вернётся. А он вернулся. И корабль его вернулся. И экипаж. Потому что настоящие корабли, как и настоящие люди, всегда возвращаются.
Сумасшедший, окончательно решил генерал. Очередной сумасшедший. В тяжёлые времена число таких «спасителей России» появляется чуть не ежедневно.
— Погодите записывать меня в сумасшедшие, — Магель словно читал мысли генерала. — Прикажите своему дежурному передать
— Доказательство? Доказательство чего? — невольно спросил генерал, хотя знал, что бессмысленно участвовать в бреде больного.
— Доказательство не только серьёзности намерений, но и возможностей Фонда.
Но он передал письмо от матушки, подумал Врангель. Вреда не будет, если я посмотрю на доказательство.
И он отдал распоряжение.
Прошло не более трёх минут, как дверь распахнулась, и, в сопровождении поручика Войкова, вошли двое, высокий негр в европейском костюме, и смуглый турок в костюме турецком.
Не прошло вошли, а внесли сундучок, не очень большой, окованный железом, и, судя по всему, весьма тяжелый.
Внесли, поставили на пол, и посмотрели на Магеля.
— Открывайте, — сказал гость.
Турок наклонился, отпер ключом навесной замок, и откинул крышку сундучка.
Сундучок был полон золотых монет.
Магель подал знак, турок зачерпнул несколько монет, подошел к шахматному столику и осторожно, чтобы не раскатились, поместил их стопочкой на свободное поле, е четыре, машинально отметил главнокомандующий.
— Десятирублёвые монеты, чеканка девятьсот одиннадцатого года. Всего пять тысяч монет, на пятьдесят тысяч рублей, чистый вес сорок три килограмма. Это, разумеется, не вся помощь Фонда, это всего лишь доказательство серьезности намерений Фонда, — ровным, обыденным, даже скучным тоном объявил барон Магель, и поднялся, давая понять, что разговор окончен. Врангель тоже встал, чувствуя странную лёгкость во всём теле — будто с плеч свалилась гора, которую он таскал годами.
— Я провожу вас, — сказал он.
— Не стоит. Я найду дорогу, — гость направился к двери, но на пороге обернулся. — Передайте матушке, что я заеду к ней в Петербург. Непременно заеду. И скажите ей… скажите, что старый друг помнит ялтинские вечера и золотых грифонов. Она поймёт.
Он вышел. Следом за ним вышли его спутники, турок и негр.
Дверь закрылась. Врангель остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел, как сначала от Дворца отъехал чёрный автомобиль, а потом просто на бухту, на корабли, смотрел, пока луну не закрыли облака.
Генерал перевёл взгляд на шахматную доску. Фигуры стояли так, как их поставил Магель. Белые — в несомненной атаке. Врангель протянул руку и тронул белого коня. Тот был тёплым, будто хранил тепло человеческих пальцев. Или, может быть, своё собственное, тайное, лошадиное тепло — тепло сказочного существа, готового скакать хоть на край света.
Врангель смотрел на столбик золотых монет, стоявших на шахматной доске, словно новая, необычная фигура в игре, и ему казалось, что он видит сон. Очень странный, очень
Десятирублевые монеты тускло поблескивали в свете лампы. На самой верхней можно было разглядеть профиль государя императора — того самого, чья держава рассыпалась в прах, чья семья убита, чьё имя теперь было знаменем для одних и проклятием для других. А золото лежало на шахматной доске, равнодушное к империям и революциям, к крови и слезам, к мечтам и разочарованиям. Оно просто лежало и тускло светилось собственным, внутренним светом.
Часы на камине пробили полночь. Где-то в бухте снова загудел пароход, и этот звук показался Врангелю голосом самой судьбы — глухим, тревожным, но в то же время обещающим что-то очень важное.
Он подошел к сундуку, тронул крышку. Здесь лежало пятьдесят тысяч рублей верной чеканки — пять тысяч монет с профилем императора, сорок три килограмма чистого золота. Лежало и ждало. Ждало, когда он решит — принять ли этот странный дар или отказаться, сочтя его дьявольским искушением.
Он вернулся к шахматному столику и долго смотрел на фигуры. Белые стояли хорошо. Очень хорошо. Магель был прав: позиция изменилась. И теперь надо было играть дальше — играть так, как умеют только настоящие игроки, до последней пешки, до последнего хода, до последнего вздоха.
Генерал протянул руку и передвинул крайнюю белую пешку на две клетки вперед. Почему бы пешке и не дойти до горизонта?
Часы пробили половину первого. В городе уже полчаса новы день — день, который мог стать первым днём новой жизни.
Врангель сел в кресло и закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит плеск волн. Или это просто ветер шумел за окном? Или кровь стучала в висках?
Он не знал. Да и не хотел знать. Важно было другое: золото лежало в сундуке, позиция на доске стала выигрышной, а в душе, несмотря ни на что, жила вера в чудо. Та самая вера, без которой человек — всего лишь пыль на ветру истории. А с ней — все возможно. Даже то, что кажется невозможным. Даже победа. Даже жизнь. Даже мир, где корабли бегут по волнам не потому, что их гонит ветер, а потому что они хотят бежать.
Глава 2
Сведения оказались верными: в «Трёх пальмах» пахло кофе. Не тем пойлом из горелых жёлудей и ячменной трухи, которым последний год потчевали даже самых почётных завсегдатаев, нет, здесь стоял густой, маслянистый, сладостно-терпкий аромат кофейного зерна, прошедшего сквозь огонь, жернова и кипяток. Так пахла прежняя жизнь, та, что осталась где-то за перешейком, за холодными волнами времени, жизнь, в которой кофе был просто кофе, а не вожделенной мечтой.
В углу, у мраморного столика, двое офицеров — один в поношенном френче, другой при погонах инженерных войск — смаковали напиток с таким отрешённым видом, будто всю жизнь только и делали, что пили его. Лица их выражали нарочитую скуку: дескать, ничего особенного, в Петрограде, батенька, и не такой кофе пивали в «Норде». Но тонкие ноздри трепетали, а руки, обхватившие чашки, берегли тепло, точно живую душу.