Дувушка
Шрифт:
В итоге выяснилась: синицы не такие уж дуры, паклю почему-то есть не стали. И не утащили ее для гнезд, которые из благодарности должны были свить совсем рядом и радовать людей своим обществом.
Без разбойниц было грустно: Алекс с Анной успели привыкнуть к их веселым звонким голоскам и трепету крыльев, когда синички, словно колибри, зависали перед окном, чтобы не было никаких сомнений – они здесь, и пора,
Алекс пошел на кухню за салом.
– Грудинку будешь?
За двадцать пять лет Алекс наизусть выучил тончайшие оттенки интонаций супруги. Сейчас ему давали понять: мясо резать лень, может, обойдется булочками с кофе?
– Когда это Кошонок хотел чего-нибудь утром, кроме икры да коньяка?
– Хорошо бы. Останавливает только, что нет икры. И коньяка тоже.
– Как это – нет? – искреннее удивился Алекс. – А куда они делись?
– Рустам вчера приходил, помнишь?
– Но ведь он принес!!!
– Правильно, принес. Все выпили и съели. И его, и наше.
Подбодрив «Кошонка» таким образом, Анна продолжила свои упражнения в поварском искусстве. Булочки получились сегодня пышными, да и творог не подвел, оказался крупнозернистым и свежим. А в холодильнике обнаружилась коробочка с финиками, принесенная Рустамом. Таких они еще не видели: крупные, откалиброванные, уложенные ровными рядами, и даже пластмассовая вилочка прилагалась. На упаковке не было перевода на русский язык. Потом уже Рустам написал – друг привез из Ирана.
Подкрепившись, они оба прошествовали в кабинет. Анна сразу плюхнулась с ноутбуком на диван, Алекс выглянул в окно:
– Это ты снег раскидала?
– Нет.
– Там натоптано и сало съедено.
Анна подняла голову:
– Ты думаешь, это я сало съела? И натоптала?
– А ведь Рустам запал на тебя.
– С чего ты взял?
– И у тебя голос изменился, когда я сказал про него… Я бы многое отдал, чтоб только он тебя не бросил.
– Тебе не кажется, звучит, по меньшей мере, странно: «Чтоб только он тебя не бросил»?
Действительно, парадоксально было слышать такое от мужа. К тому же Анну порой безгранично удивляла уверенность Алекса в том, что все вокруг должны искренне восхищаться ею, хвалить ее, чтобы
Алекс поспешил перевести разговор и стал красочно описывать страдания приятеля, женившегося во второй раз – на женщине, моложе его на двадцать четыре года. После очередного витка подробностей «про Иру» Анна не выдержала:
– Разве можно так убиваться из-за бабы? Я понимаю – из-за мужика!
Их хохот, наверное, был слышен на последнем этаже.
Анна зашла в мессенджер. Сообщение от Рустама – в ответ на ее вопрос, со смайликом, схватившимся за голову:
– Ты же сама говорила, что пропала бы без него.
– Жизнь и секс – разные вещи.
– Я не понимаю. Мне даже показалось, он не против нашего возможного секса. Но ведь так не бывает…
– Мы просто родственники, я же говорила. Уже давно. Разве у тебя не так?
– Как?
– Три года химии, потом привыкаешь.
– Не скажу про химию, у нас идут бесконечные притирки. Каждый борется за свое личное пространство. Слово «химия» в то время, когда женились, вообще не употреблялось в отношении любви, и я тогда тоже не засекал, прошла химия или пришла… никогда такого не было. А сейчас какое-то модное слово – «химия». Поэтому мне непонятно.
– Нижевич говорит: «Нельзя находиться на чувственной высоте с женщиной, которой пользуешься одним унитазом».
– Чувственность в отношениях, унитаз в быту.
Анну кольнули его слова – она надеялась, что отношения Рустама с женой давно стали прохладными. Получается – нет, но все нормально только в постели, общих интересов никогда и не было. У них с Алексом все наоборот. Давно. Очень давно. Так давно, что можно свихнуться. А ведь она в глазах окружающих считалась замужней женщиной. Автоматически это означало: все хорошо. Вот такие стереотипы. Но у всех разное здоровье. У кого-то раньше, у кого то позже. Впрочем, как и у другой стороны.
Но ворошить прошлое, что-либо объяснять, оправдываться она не собиралась.
Анна вспомнила чью-то фразу: «Измена в мыслях – уже измена, это почти действительность».
Конец ознакомительного фрагмента.