Душеспасительная беседа
Шрифт:
Я говорю:
— Иван Петрович, я сочувствую вам в вашем родительском горе, но поймите меня: никакой суд не сможет разобраться в отношениях, которые иногда складываются между родителями и детьми. Вам нужно встретиться с Леной, поговорить с ней. Не сейчас, пусть пройдет некоторое время. Может быть, вы поймете ее… Судебной тяжбой вы свою душевную рану не вылечите!
В глазах кержака, как мне показалось, мелькнуло понимание. Или желание понять. Но Евдокия Васильевна, метнув на меня пронзительный взгляд поверх очков, повторила с той же истерической твердостью:
— Не будет дочь матерью верховодить. Уважать надо родителей. А Танюшку вернем! Не имеют права нам ее не вернуть!
…Мы
— Еще раз вам советую, Иван Петрович: подумайте над тем, что я вам сказал.
Гуров молчит.
Машина трогается. Кержак стоит на крыльце, машет рукой. Со своей красноватой бородой он похож сейчас на лесного гнома из диснеевского фильма.
На душе у меня смутно. Мне жалко этого старого солдата, таежного следопыта, который знает каждую тропочку, каждый овраг в своей тайге и который так тяжко, так нелепо заблудился в жизни!
1963
Поездка в Видин
Я много раз бывал в Болгарии, объездил ее вдоль и поперек и навсегда полюбил суровое величие ее гор и нежную прелесть ее плодородных долин с тысячелетней культурой земледелия. Я бродил по тесным улочкам Несебра и Созопла и любовался с прибрежной крутизны сияющей голубизной морского покоя. Я подолгу простаивал в болгарских монастырях перед старинными иконами, вглядываясь в сумрачные бородатые лики мудрых болгарских мужиков, с которых старые мастера болгарской иконописи писали святых и великомучеников. Но я видел и молодую индустриальную Болгарию, обходя цехи Кремиковицкого металлургического гиганта. Здесь трудится юность Народной Болгарии — интеллигентная, пылкая, прямодушная. Гордость и честь болгарского рабочего класса.
Из всех моих поездок по Болгарии крепче других запомнилась мне поездка в Видин, на празднование шестидесятилетия моего друга, писателя Ангела Тодорова.
Почему именно эта поездка проложила такой отчетливый, не зарастающий «травой забвенья» след в моей душе?
Видимо, вот почему. Каждому путешествующему по стране, которая ему сразу приглянулась, а тем более путешествующему писателю, хочется постигнуть тайну ее очарования, понять, за что, собственно говоря, он полюбил «с первого взгляда» и эту страну, и этот народ. Мне кажется, что именно поездка в Видин помогла мне разобраться в моих чувствах к Болгарии и кое-что осознать и понять.
Все началось с телефонного звонка ко мне в софийскую гостиницу. Я снял трубку и услышал мужественный баритон моего друга:
— Леонид, говорит Ангел Тодоров! Послезавтра мне стукнет шестьдесят!
— Поздравляю тебя уже сегодня, дорогой Ангел, и обнимаю по телефону!
— Я хочу, чтобы ты это сделал очно и именно послезавтра.
— Скажи, куда я должен явиться, и я явлюсь!
— Ты должен явиться в Видин, в мой родной город, самый красивый… один из самых красивых городов Болгарии. Союз писателей дает нам свой автобус, и мы едем к Видин через Петрохан, самый красивый… один из самых красивых горных болгарских перевалов. Отпразднуем в Видине мой юбилей и вернемся в Софию. Согласен?
— Конечно, согласен!
И вот мы катим в Видин в удобном, комфортабельном туристском автобусе, которым управляет «один из самых красивых шоферов Болгарии» (как сказал бы Ангел Тодоров) — черноусый приветливый молодец, маг и волшебник своего водительского дела.
Напротив меня сидит у окна поэт Ламар, он открыл в свое время для читающей Болгарии нашего Маяковского. Большая голова с седыми кудрями, львиное лицо с добрыми,
Мы уже успели познакомиться и подружиться с ним. Здесь, в автобусе, Ламар рассказал мне прелестную легенду о том, как была создана Болгария; эту старую легенду многие знают, но мне хочется ее здесь вспомнить, чтобы не нарушалась целостность рассказа.
— Когда Создатель мира, — рассказывал поэт Ламар, — сотворил землю, он, действуя по им же самим утвержденному плану и руководствуясь самоличными чертежами и схемами, для каждого народа отвел свою часть земли. А маленький ее кусок, самый красивый, самый богатый и разнообразный по природным данным, оставил для себя. Но когда все уже было готово, вдруг выяснилось, что Создатель забыл про болгар, на земле им не оказалось места. Даже в те времена, — вздохнул Ламар, подмигнув мне лукаво одним глазом, — случались плановые просчеты. Создателю о том, что он забыл про болгар, с ехидной улыбочкой сообщил Дьявол, который по тунеядской своей сущности не участвовал в сотворении мира, но, как говорится, «при сем присутствовал», наблюдая из укрытия, как Создатель трудится в поте лица.
Узнав о своей промашке, Создатель с сокрушением поскреб в затылке.
«Нда-а-а… Кажется, я действительно того… прошляпил и про болгар позабыл! Придется отдать им мой кусочек земли».
Дьявол хихикнул:
«А сам где будешь находиться?»
Создатель гневно сверкнул очами.
«Ничтожный! Ведь я — вездесущ!»
…Мы достигли Петрохана и вышли из машины. Лучился и сиял свежий и ясный январский день. В глубокую и чистую синеву неба были четко врезаны черно-зеленые верхушки могучих сосен. Лес шумел под легким ветром, и в этом шуме была своя мелодия, грозная и величественная. Я подумал: «Какие же слова нужно сочинить, чтобы они оказались вровень с этой дивной музыкой горного леса…» И только я так подумал, как мои болгарские спутники запели под музыку Петрохана. Писатели, переводчики, поэты, пожилые интеллигенты — они пели негромко, но страстно и с истинным воодушевлением и жаром.
Я тихо спросил у Ламара:
— Что они поют?
— Они поют песню болгарских четников на слова Христо Ботева, — сказал Ламар и запел вместе со всеми.
Так на перевале Петрохан открылась для меня первая тайна болгарского очарования: неиссякаемое, вечное свободолюбие болгар. Народ, столько лет живший во мраке чужестранного рабства, но не смирившийся, сумевший сохранить свой язык, свою самобытную культуру, все свои духовные ценности, в сущности, ведь совсем недавно ценой большой крови и великих жертв завоевал себе элементарную национальную свободу. И ста лет еще не прошло! Исторические корни болгарского свободолюбия понятны. Именно это было главной движущей силой в антифашистской борьбе болгарского народа, которую он вел под руководством своей коммунистической партии.
Видин оказался действительно очень красивым городом. Понравились его просторные улицы, его сады и парки и великолепная дунайская набережная. Здесь, в Видине, я увидел Дунай таким, каким не видел нигде, не желтым, с мутно-белыми пенистыми бурунами, а голубым, как в песне. Да, он был голубым в тот январский день, широкий, спокойный, струящий свои державные воды среди отлогих зеленых берегов — болгарского и румынского. Это было восхитительное зрелище. Я бы долго еще стоял на набережной, любуясь мощной, голубой, как на карте, рекой, если бы не появился чем-то озабоченный Ангел Тодоров. Он взял меня под руку и с таинственным видом сказал: