Душа в объятиях
Шрифт:
"Подумать только!" – пробормотала про себя Ильда, – "Что теперь скажет Мари про своего Невероятного, когда я сообщу ей, что он нищеброд?"
– Иди. А то, чего доброго, выгонит. До встречи.
– До встречи, – Ландо улыбнулся и, не спуская с губ рассеянной и безмятежной улыбки, поспешил вглубь Воробьиного сквера.
– А он славный. – сказала Ильда себе и склонилась над страницами.
Время за чтением прошло незаметно. Сумерки наступили быстро, как и всегда. Ильда собиралась уходить, но не закрыла книгу, а сидела, задумчиво поглаживая пальцами страницы, словно была слепой и могла прочесть наощупь. Кто-то коснулся её волос, и она вздрогнула и едва сдержала крик – он подобрался бесшумно, как призрак, и стоял позади неё. Она видела тень: высокий и широкоплечий; но боялась обернуться,
"Мы с ним знакомы." – думала Ильда, – "Да, знакомы точно. Но как его зовут? Почему я не помню, как его зовут?"
Он оторвал взгляд от цветка и поднял глаза на неё: голубые, томно подёрнутые веками. Странные глаза: кроткие и нежные, но измождённость, неведомая, почти болезненная упрямость делали взгляд острым, как сталь. Глаза словно не могли сосредоточиться на одном чувстве, они то потухали в усталую кротость, то снова напрягались, ища в себе силы на твёрдый взгляд. Ильда пыталась отвлечься на другие его черты: запоминающиеся черты – она бы вспомнила его, если б видела до того; но голубые глаза поймали её в западню, и она не могла от них оторваться. Он развернулся и пошёл вон, держа в руке петунию цвета сумерек, которые были сейчас. А Ильда стояла, как зачарованная, не в силах ни оторвать от парня взгляду, ни побежать вслед. Только когда он исчез, она воскликнула, осенённая:
– Волосы! Волосы, белые, как снег! Таких я не видела ни у кого! Я не могла быть с ним знакома.
5
Дверь открылась, и Ильда показалась в проёме. Олеор забыл о приветствии, стоял и не мог оторвать глаз от её стройного стана, от светло-голубого платья с завышенной талией, платья, открывающего её плечи, на которые спадали кольца распущенных тёмных волос. Она со спокойной насмешливой улыбкой несколько секунд довольствовалась его восхищением, но он скоро поймал её понимающий и насмешливый взгляд и, дёрнувшись, как человек, который внезапно понимает, что уснул, поспешно произнёс:
– Доброе утро. Ты не была вчера в Белладонне, и я подумал, не случилось ли чего.
– Иль! Кто там? – раздался глубокий хриплый голос из прихожей, и крупный, уже седой, с состарившимся лицом, мужчина, вышел из-за спины Ильды.
– Это Олеор из Деля. Наследник их родового имения, блестяще образован и очень талантлив. Один из четырёх представитей Золотой Молодёжи в Городском Совете и лидер ЮнКульта. – холодно перечислила Ильда, наслаждаясь загоревшимся в глазах отца интересом. Его мечтой было выдать замуж Ильду с блеском, и не раз он; хотя никогда и ни в чём не ограничивал дочь, позволяя ей без присмотра заниматься, чем угодно; с едва скрываемым раздражением говорил, что разочарован её бесполезностью и бездействием. Отцу Ильды не нравилось, что она заводит мало удачных знакомств с достойными молодыми людьми. И сейчас Ильда с болезненностью постоянно ущемляемой гордости выпихнула перед отцом заслуги Олеора. Это было глупо, досадно глупо, но она не могла ничего поделать. Ей хотелось закричать: вот, папа, я завела чудесное знакомство! вот! я ему нравлюсь, этому великолепному Олеору, которого ты так ждал! Ильда чуть не готова была тотчас идти замуж за Олеора, лишь бы отец охнул изумлённо и пробормотал: а всё-таки моя дочь это что-то!
Это было глупо – то, что она выдала – и она осознавала это. Но и отец, и Олеор оказались очень довольны. Отец торопливо пригасил Олеора завтракать, а Олеор с мягкой почтительной улыбкой, в которой таилось торжество, прошёл вслед за Ильдой и её отцом в столовую – огромную, полутёмную и, пожалуй, слишком прохладную. Было странно сидеть втроём в комнате необъятных размеров за длинным столом. Неуютно и неловко. Ильда разливала чай. Её движения были резки, она будто хотела показать ими, что не обязана прислуживать.
– Тут темновато, правда? – сказал отец Ильды, – Надеюсь, ничего. Мы привыкли есть в собственных
– Спасибо, – сдержанно отозвался Олеор, – Мне важно ваше мнение. Я давно хотел познакомиться с вами лично: меня восхищает ваш труд. Собрать столько городских реликвий, объединить их в коллекции и подробно описать каждую вещь – это невообразимо интересная работа!
При упоминании его коллекций, Тервер заметно оживился. Через пару минут они увлечённо обсуждали необходимость сохранения всех ценностей старины и включения их в культурную жизнь горожан.
После завтрака Тервер охотно отпустил Ильду на прогулку с Олеором, и они пошли вдвоём по утренним, свежим и ясным, улочкам Майдаля, мимо полчищ кафе с тёплым ароматом выпечки и мимо полчищ встревоженных, не находящих себе места голубей.
– Ты вешал моему отцу на уши лапшу, чтобы понравиться?
– Нет. – спокойно, хотя слова Ильды и задели его, сказал Олеор, – Я действительно увлечён тем же, что и твой отец, и то, о чём мы говорили…
– Ценность безделушек и барахла! – перебила Ильда, – Нет! Дай мне сказать! – остановила она его, заметив, что он собирается возражать, – Я понимаю: музеи, редкости, память – всё это необыкновенно и прекрасно и содействует воспитанию в человеке уважения к истории города и предков! Но…да в болото все ваши ценности! Если вы, воспитанные и цивилизованные обожатели искусства, и есть тот самый идеал человека и человеческих ценностей, то да!.. В болото все музеи и пускай издохнут все композиторы и художники! Я ненавижу это холодное; холодное и высокопарное! Ненавижу, ненавижу! Я хочу живое, радостное: пускай искусством будут булки с корицей и шоколад, и воробьи, и голуби, и шум, и бред, и беспорядок, и длинные ленивые вечера, и бесполезные бессонные ночи, и Мари, которая хохочет над пустяками, и Ландо! Да, Ландо, которого ты терпеть не можешь: а я думаю он больше чувствует милое и красивое, и ценное! Потому что дело не в цене, а в том, как это отзывается в человеке, и дело не в понимании и не в том, как ты профессионально играешь на саксофоне, а в том, как ты умеешь искренне улыбаться и в том, как ты волнуешься, когда играешь!
– Вот как.
И молчание. Пожалуй, Олеор меньше высказал бы своего презрения, если бы в открытую сказал, что ему дела нет до её мнения, потому что она тупая и ничего не понимает в этом. Но он молчал.
– Зачем я пришёл сегодня так рано, – начал Олеор спустя пять минут, – Я подумал, ты не знаешь: опять убитая девушка. И никаких догадок, кто бы мог это сделать.
– Опять в Лебедином парке?
– Нет. На Береговом бульваре. И та же история: задушена, и вырвано сердце. Передёргивает, как подумаешь.
– И что же? Услышал новость про убийство и бегом ко мне с утра пораньше, чтоб и я была в курсе?
– Ильда. – он остановился и развернулся к ней лицом. Она сделала то же. – Ты сложная и капризная девушка: говорю тебе правду, как ты любишь. Говорю, как думаю. Ты сложная. Но ты нравишься мне. Сильно нравишься, и что бы ты не сделала, какую дурость бы не выкинула… – он неловко усмехнулся и взял её ладони в свои. Нежно взял, правда нежно, и Ильда понимала, что он в самом деле нежен сейчас, осторожно сжимая её пальцы в своих, но необъяснимое отвращение захлестнуло её. Она не вынула рук, ничем не показала, что ей неприятно его прикосновение: неприятно, будто два тёплых куска мяса ласкали её руки. "Что со мной? – он же нежен, он красив!" – спрашивала она себя, но ответа не было, было только непонятное отвращение.