Душа-потемки
Шрифт:
Он стоит сзади, наклоняется, его руки смыкаются на ее талии, он разворачивает ее к себе, целуя… он тяжело дышит, и она знает, что случится в следующую минуту.
Она не сопротивляется, она тоже этого хочет. Детство, девство… слова одного корня, но это понимаешь уже будучи взрослой женщиной, а там, в спальне… нет, нет, нет, это не изнасилование… у него много грехов, но этот грех не его… она сама обнимает его жаркими руками за шею. Он притискивает ее к кровати всем своим весом, забывая об осторожности…
Среди
– Матвей, ты что же это, мерзавец, делаешь, она же малолетка!!
Крик старухи, распахнувшей дверь спальни, где когда-то она, прекрасная балерина, и маршал играли в собственную любовь…
– Подонок, она же еще ребенок! Я сейчас же звоню ее родителям, и ты…
Он оборачивается к старухе как хищник. И она пугается его вида, пугается его лица.
– Что ты делаешь, пуссссти!!
Хилое сморщенное старческое тело бьется на постели в последней агонии, когда его пальцы… его пальцы, которых она так любит касаться…
Хрип… вздох последний, как всхлип… Что-то хрустит. Он сдирает с мертвой руки изумрудный перстень и бросает ей.
– Лови, теперь это твое! Мой свадебный подарок.
Лови, а это твое… это мой подарок тебе, Поляк…
Она оборачивается на лязг двери.
– Я пришла, вы хотели меня видеть?
Пауза…
– Я пришла, вы хотели говорить со мной?
Катя, которую дежурный конвоир впустил в следственный кабинет внутренней тюрьмы, садится напротив Евы Комаровской. Конвоир остается у двери, не уходит.
– Вы желали встретиться со мной? Я пришла, – повторяет Катя уже в третий раз и отчего-то не надеется, что получит ответ.
Но Ева Комаровская поднимает голову. Как меняет женщину тюрьма… всего несколько недель не на воле, и какая разница с тем, что было…
– Скажите Феликсу… вы ведь увидитесь с ним, я знаю… скажите, чтобы он уезжал отсюда… Туда, к матери… совсем уезжал… навсегда…
– Он свидетель по вашему делу.
– Я умоляю, пусть он уедет… Я все, все расскажу, ничего не утаю, только не надо его на суде, не надо ему здесь…
– Почему?
– Потому что… здесь дурные воспоминания… сны, кошмары… это наше семейное, это в роду…
– Он нашел могилу Маньковского, – сказала Катя. – Это ведь вы его убили. Как вам, тогда еще ребенку, удалось справиться с ним?
– Как мне удалось? А, вы хотите знать это и как все произошло тогда в универмаге… Это было летом, и он… он тогда не взял меня с собой… мы воровали вдвоем часто, но в тот вечер он пошел туда один. Он хотел забрать бритву…
– Что?!
– Японскую электробритву, это был такой дефицит в восьмидесятом, а к Олимпиаде их привезли в универмаг, и стояла жуткая очередь… Он залез через подъемник, Матвей думал, что он в универмаге один, но почти сразу же наткнулся на уборщицу… У него не оставалось выбора, он набросился
Не галстуком…
Обычной веревкой…
– Так, значит, тогда именно уборщица стала первой жертвой? – спросила Катя.
– А потом он услышал голоса ниже этажом и понял, что там еще две женщины – товаровед и та, что торговала мороженым, я ее видела, я иногда покупала у нее пломбир в стаканчиках… И что-то случилось у него в голове, он мог просто развернуться и уйти – назад, тем же самым ходом, но женщины были внизу, и, судя по голосам, они разделились, одна спустилась на второй этаж, а другая… И он начал свою охоту на них, он так и сказал мне… Свою ночную охоту… Сначала одна, а потом другая, мороженщица, но она вырвалась, и он догнал ее и ударил у лестницы ножом… В универмаге много ножей продается… Можно не брать с собой. А потом ему этого показалось мало, они были уже мертвы, но ему этого показалось мало – впереди ведь была вся ночь, и он…
– Это называется манипуляция с трупами, – сказала Катя, стараясь, чтобы голос не выдал ее, звучал спокойно. – И об этом обо всем – об иголках, помаде он рассказал вам во всех деталях? Вам, тринадцатилетней девочке?
– Я жила с ним уже тогда. Когда это происходит, быстро взрослеешь, а тот день, когда он на моих глазах прикончил Августу, добавил мне десять лет – страх, раскаяние… а потом только любопытство… и я ведь не испытывала никакой жалости к ней. А его я обожала, своего красавца-дядю, взрослого… и была так счастлива и горда, что он выбрал меня… что делится со мной, а не с кем-то другим… Он рассказал мне все на третий день. И чтобы доказать свою смелость, повел меня в универмаг.
– Днем?!
– Днем, мы зашли, потолкались внизу среди покупателей, а потом он повел меня наверх, на второй этаж. У него было такое лицо… я никогда его не забуду, я увидела это выражение на его лице… он взял мою красную помаду и написал на зеркале в примерочной… всем им… чтобы все знали…
Ева Комаровская закрыла глаза.
– Наверное, то был час высшего торжества, – произнесла она. – Потом все изменилось… Его снова вызвали на допрос в милицию по делу Августы, затем еще раз, и он… он испугался. Он смотрел на меня порой странно… вероятно, жалел в душе, что рассказал мне все. И однажды, когда мы встретились – уже осенью, в октябре, я прогуливала уроки, он предложил мне поехать в Царицыно погулять… Я до сих пор помню номер автобуса: двести семьдесят пятый, мы сели на него у Даниловского рынка и всю дорогу стояли сзади на площадке, он крепко держал меня, и у него опять было такое лицо… у моего Матвея, моего дяди-красавца, что я поняла… догадалась, что больше он меня не отпустит…
Царицынский парк – неухоженный и дикий в октябре восьмидесятого года, а кругом – сплошная стройка, новые микрорайоны, дома, грязь, краны, самосвалы – шум и грохот, и лишь в парке, в самой глубине – тишина. Стальная гладь осенней воды, развалины дворца, который тогда еще никто не думал восстанавливать, тот мост, где все так любили фотографироваться, и дальше, дальше, мимо пустой танцплощадки – в лес, в лес…
– Куда ты меня ведешь?
– Тут близко от дороги, тут нас увидят, Ева…
Желтая листва под ногами, палая листва шелестит.